Ещё зимой я писал о том, что рекомендую аниме-сериал «Галактический экспресс 999», как раз только начал его смотреть тогда. И вот, после того как я одолел все 113 серий, я затем посмотрел ещё и оба полнометражных фильма. Вообще, я редко возвращаюсь к просмотренному так быстро, желая всё же утрамбовать в голове отдельное произведение, а затем использовать фильм скорее для того, чтобы оживить воспоминания. Однако некоторые вещи приживаются в голове настолько, что их просто невозможно выбросить, невозможно просто просмотреть и оставить как что-то в своей голове.
«Галактический экспресс» — как раз одна из таких вещей. Я вообще не хочу делать разбор сюжета и какой-то глубинный разбор Лейдживерса: всё это, в общем-то, не игра про разгадывание смыслов и установление верной трактовки, это путешествие — и у соседей по вагону, у попутчиков при видимом одном векторе пути это путешествие совсем разное. В своём чистом смысле это аниме, наверное, лучший гимн лиминальности, который только можно помыслить.
Сегодня западная культура, особенно на волне бэкрумс, научилась бояться лиминальности: она не понимается, она вызывает ощущение первобытного ужаса. Лейдзи Мацумото не боится её; мало того, он считает её источником любви, а может — и, наверное, в этом и есть смысл — сама любовь и есть лиминальность.
Меланхолия металла
Жизнь — это квинтэссенция боли и страданий. С самых первых кадров нас будут готовить к этому пониманию, которое в своих корнях тесно переплетается с началами пессимизма. Холодная пустыня, в которой бредут потерянные, блёклые фигуры матери и ребёнка. Это начало сразу предвещает всю тональность истории: холодная, чужая, неприветливая.
Тэцуро Хосино и его мать Канаэ движутся сквозь пургу, чтобы добраться до столицы — места, откуда исходит полулегендарный галактический экспресс, везущий на своём борту путешественников в сердце космоса, туда, где их жизнь станет вечной. В этой же пустыне мальчик становится сиротой: отец умер ещё до начала сюжета, а мать убил охотник на людей — железный граф Меха, снующий в поисках идеального человеческого трофея. Теперь у мальчика остаётся классический путь мести и единственная цель — попасть на галактический экспресс.
На своём пути он встречает странную девушку, одетую в чёрное, что предлагает ему сделку: она поможет ему попасть на экспресс, если он станет её спутником. Так аниме знакомит нас с Мэйтел, которая до безумия похожа на мать главного героя.
Её образ знаковый не только для этого аниме или вселенной, но вообще для всей истории женских образов в современной культуре. Мэйтел — «мать», созвучная металлу (оба этих семантических значения будут обыграны в сюжете), идеальный попутчик между детством и бессмертием.
Боль существования воплощается в щемящем чувстве одиночества, которое трансформируется во внешней среде в неистовую тягу к справедливости. В каком-то смысле Лейдзи производит дегероизацию, но не через популярную призму антигероя, который всё так же есть источник волевого импульса, просто приукрашенного в морально серые тона, а через телесное ощущение. Собственная слабость становится трамплином, из которого вырастает преодоление, направленное на отчаянную необходимость восполнить безмерную утрату. Месть, направленная к Графу Мехе, — это не путь Монте-Кристо, это месть собственной слабости, ущербности, врождённому комплексу тотального родства с миром боли.
Металл и механизмы в этой истории воплощены в образе механических людей — бездушных небожителей, пересекших всю галактику, чтобы заменить своё живое тело на металлическое. И это пересечение уничтожает всякую эмоцию, уничтожает жизнь. На поверхности кажется, что нас сталкивают с противопоставлением богатства и бедности, но история тут совсем инаковая. Те, кто стал людьми из металла, сами были страдающими существами, сами прошли через боль и мечту. И вот они её достигли. И всё, что у них осталось, — бесконечная меланхолия по тому, что у них было. Они чёрствы и жестоки не потому, что богаты, а потому, что достигли «богатства».
Вера есть мощный витальный импульс, сам мальчик живёт только потому, что верит: там, на планете из металла, ему дадут новое тело, и страданиям придёт конец, всё, что хотела для него его мать, сбудется. Но аниме предлагает посмотреть на природу этой веры, на саму сущность её использования. Что будет, если у нас будет только она, что вообще она творит с нами? Вера сжигает жизнь в обмен на её же продление, в финале зажимая сущность в статичной меланхолии по тому, что было отдано.
Вокзал душ
Как может выглядеть устройство, транспортирующее желающих обрести бессмертие к реализации своей цели, транспорт, способный преодолеть парсеки расстояний и, ревя, нестись сквозь мириады звёзд? При чём тут старомодный паровоз?
Одно устройство выражает в себе пропасть смыслов: символ индустриальной революции, мировых войн, страхов репрессий, надежд, покорения столиц. Двадцатый век ворвался в девятнадцатый именно на нём. Паровоз стал магическим устройством, связывающим что-то разрозненное, будто шов, сбивающий всё человечество в одну единую ткань, будь то безумные пустынные дороги Скалистых гор или имперский проект Транссиба.
Экспресс стал синонимом сказки, олицетворением чуда в детских глазах начала прошлого века, событием, определяющим всю жизнь. Я сам прожил жизнь, которая вся сплошь состояла из дорог и транспорта (конечно, уже вовсе не паровозов, но ведь именно они проложили все эти дороги).
Если Харон перевозил греков, которым было близко море, на лодке, то современный Харон, конечно, работал бы кондуктором. «Галактический экспресс 999» — это ультимативный паровоз, сама идея паровоза, которая слетает с рельс и с рёвом несётся прямо в глубь космоса, разрезая его своим светящимся силуэтом. Тут уместно вспомнить гоголевскую тройку и образ Чичикова, что удивительным образом роднится с Мэйтел (даже функционал, как выясняется позже, у этих двух персонажей общий).
Тройка, или паровоз, или «Пекод» — это не символы стран и даже не символы движения: это то самое настоящее лиминальное, что мы ощущаем на перронах. Место, в котором должен быть совершён выбор, когда реальность припёрла бифуркацию к стенке и, разрываясь на миллионы струн, нечто должно переоформиться. Билет на «Галактический экспресс» безумно дорог: это цена детства, которая де-факто выражается в способности принять новую форму реальности, выраженную в любви.
Главный герой попадает туда попутчиком: он не тот, кто может вырасти сам, как и любой другой человек не способен просто так взять и изменить своё состояние, — лишь неуловимое присутствие чего-то производит этот фазовый переход. Чичиков производит переход помещиков, «Пекод» — переход Измаила, а Мэйтел — переход Тэцуро. Но она уникальна; нет, она вообще настолько сурово другая, что вышеозначенные примеры становятся неузнаваемыми рядом с ней. Лейдзи спрашивает нас: а может ли функция бытия быть живой? Может ли она иметь самость?
Замок времени
Переход существует в пространстве зазора, в слепом пятне между вчера и завтра. «Сегодня» — это очень удобная, но совершенно пустая конструкция: юность перетекает в зрелость, мысль — в действие, но что есть между этим? Литература пестрит попытками описать закаты или нащупать восходы, но «Галактический экспресс» относится к тому удивительному смысловому пласту, который не попадает ни в одну из этих категорий. В этом поезде нет времени, это капсула, ящик для кота Шрёдингера, в котором заперты путешествующие. Они выходят на разных планетах всегда на одни астрономические сутки, которые везде длятся по-разному, но всегда являются сутками.
Всё путешествие сопряжено с замиранием времени, и при этом — где оказывается заперт граф Меха? Замок времени, что привлекает и космического героя капитана Харлока, и близняшку Мэйтел Эмеральдас, — это место, в котором решается всё. Этот восхитительный дизайн — поместить конец путешествия в середину пути — направлен на то, чтобы сломать наше восприятие причин и следствий, продиктованных обычным, нелиминальным состоянием.
Тюрьма, в которой заперт момент, содержит монстра — воплощение мечты, что не может обладать телесностью стремления к ней и имитирует её прибитым на стену чучелом прекраснейшей из женщин — матери. Меха — это Тэцуро, что не принял время, что навсегда остался внутри поезда. Кроме очевидной аллегории имён, нам это подсказывает и специфика замка: он появляется и исчезает, у него нет статичной точки расположения, он так же заперт в вечном странствии, как и поезд.
Победа над Мехой лучше всего показана в фильме, который по факту дорабатывает это чувство: любовь спутницы графа становится его роком, перед смертью Меха осознаёт то, что та, кого он назначил самой близкой, есть то, что несёт ему гибель (очередная аллюзия на отношения Тэцуро и Мэйтел), но в статичном мире предательство нельзя пережить, оно такое же вечное, постоянное, непреодолимое. Любовь проистекает из возможности простить, а простить можно лишь то, что пережил, а пережить можно лишь со временем. Замок времени — это тюрьма, в которой задохнувшийся граф сдерживает свою любовь, которая, прорываясь, превращает всё в пыль.
Великая мать и та женщина
Конец путешествия, планета Мэйтел — это извращённое понимание апофеоза. В её центре стоит предельное материнское существо, древнейший архетип Великой Матери, который проводит в бессмертие, но что за бессмертие она предлагает? Стать болтом в механическом каркасе планеты.
То, что звучит абсурдно, на практике — вершина понимания древнего процесса жертвенности: от культа Молоха до приношения жертв солнцу у ацтеков. Жертва — это необходимая заклёпка в ткани мироздания, болтик, на котором держится планета. Апофеоз не мнит богоподобия, но подразумевает непосредственную роль бытия богом — скрепление искусственного мира. Фигура Великой Матери — транслятор идеи жертвенности, её хаб и неизбежная кончина верования. Вера не отмирает, она исчерпывает себя, мечта воплощается в страшной конструкции из жертв, которые Мэйтел преподносит с ожиданием момента, когда сакральное станет ужасным.
Примечательно, как умирает планета: тысячи болтов, собранных из душ героев, сливаются в вопле — они больше не выдерживают, боль превышает веру, и смысл разрастается в пустоту. Капитан Харлок воссоединяется с Эмеральдас, герои детства и вчерашнего дня служат подпоркой для будущего. И здесь важна та самая роль Мэйтел.
Функция реальности, дыхание смерти, проводник, воплощённый в образе подобия матери, отклоняется от пути, мало того — проявляет предельную субъектность. Автор буквально спрашивает то, что очень редко приходит в голову кому-либо из нас: а что, если смерть… любит нас? Жнец сдерживается тем, что он порождает, — любовью. Именно она создаёт ощущение, в котором вера обретает смысл, именно она определяет время и саму ткань мира. Чистая функция Великой Матери «смерть-бессмертие» истончается, деформируется и превращается любовью в лиминальность.
Именно так путь подразделяется на этапы, а капитан Харлок отличается от графа Мехи. Существование видится не как противостояние умиранию, а как тонкий, абсолютно меланхолический вальс с ним, заключающий само определение жизни. Главный парадокс путешествия Тэцуро: он обретает жизнь через любовь к смерти.
«Я — иллюзия твоей юности. Призрак, который существует лишь в воспоминаниях мальчика, становящегося мужчиной».
Мэйтел — это та самая первая любовь, которая может быть осознана как первая только тогда, когда существует что-то после. И снова: чтобы чувствовать, нужно дать чему-то умереть; в этом смысле Мехи больше не живые, они бессмертны и тем самым лишены жизни.
Любовь, обнаруживаемая в смерти, становится путеводной звездой для конечной жизни. Идея, что пришла ещё к Гильгамешу из Урука много тысяч лет назад, оказывается повторенной — нет, услышанной — и вспыхивает новым светом разрывающегося ядра планеты Мэйтел.
На твоей стороне…
Не совру, если скажу, что мотив трансформации через смерть является для меня самым любимым в искусстве — настолько, что я был в шоке, насколько «Галактический экспресс» оказался моим произведением, настолько глубоко личным, настолько ощущаемым.
Я старался не раскрывать сюжет в деталях и вообще дать очень эфемерную картину происходящего, но тем не менее я очень хочу, чтобы, если кто решится его посмотреть, то обратил внимание на эту важную и беспокойную мысль. В этой жизни смерть вполне может быть на твоей стороне, и подлинная жизнь начинается только с того момента, когда ты её по-настоящему полюбишь.