Меньше чем через две недели мне исполняется 26. Честно говоря, этот возраст я встречаю в очень странном, сложном состоянии. Я хотел бы попытаться понять, что он вообще для меня означает и что в целом со мной происходит. Этот текст — наверное, странная, но все же попытка написать что-то личное, что для меня, застрявшего в мире абстрактных идей, крайне сложно, но я все же попытаюсь. Да, сейчас я хочу поговорить о себе и только о себе; это будет такой акт текстуального эгоизма.
1. Шизоидность
Хотя, разумеется, я слышал этот термин раньше, особого значения я ему не придавал: все-таки все психологические дистинкции мною всегда воспринимались несколько легко, я предпочитал им особо не доверять. Я всегда рассматривал психику как некое ликвидное, полуреальное поле. Когда говорят об изменчивости людей, часто мнят, что какие-то события искривляют, изменяют базу человеческого мироустройства, однако я никогда не верил в эту изменчивость. Дело в том, что я не столько уповаю на стабильность, которую, как я говорил, не вижу вовсе, сколько на то, что сам поток, то течение, в которое направлена нестабильность, текучесть устройства человека, — его нельзя изменить.
И вот в этом году как-то так вышло, что мне пришлось отвернуться от обычного теоретизирования по поводу чего-то экстернального и вверить анализ самого себя в свой же мозг. Да, по всем признакам я вынужден признать, что мое сознание действительно в самой глубокой степени шизоидно (молю вас не путать с шизофренией, это совсем иная история). Я обнаружил, что этот паттерн такой постоянный, такой рекуррентный для меня, что его вполне можно считать внешним течением меня. Это внутреннее признание стало для меня важной вехой, поскольку всю свою жизнь я в какой-то степени пытаюсь втащить себя в социальный и экзистенциальный опыт. Более того, мне жизненно важно ощущать сопричастность, но, как оказывается, эта сопричастность — куда более аналитическая потребность, чем реальный запрос моей души. Я прихожу к выводу, что не столько живу, сколько воспроизвожу жизнь. Я бы не назвал это симулякром или имитацией, поскольку я действительно инвестирую в это огромную часть аутентичной самости. Просто механика эта связана именно с воспроизведением.
Это можно сопоставить с игрой в шахматы. Когда ты только начинаешь вникать в нее, то экспериментируешь с возможностями доски, стараешься максимально развить свою собственную предиктивность. Затем же ты знакомишься с литературой. Там описано все: от дебютов до эндшпилей. На первых порах ты пытаешься превозмочь, найти в этих подходах изъяны, однако быстро понимаешь, что они математически безупречны. С этого момента ты играешь куда лучше, но вся твоя игра сводится к навязыванию противнику заранее означенных, выигрышных для тебя стратегий. Именно в этот момент шахматы потеряли для меня всякий интерес. И именно это я выделяю как воспроизведение жизни. Это постоянная тасовка паттернов, которые приносят предугадываемый результат. Ты начинаешь наблюдать жизнь именно по степени «удачности» навязывания ей определенной стратегии из плейбука.
Несложно предположить, что, осознав это, я начал относиться к такому проживанию так же, как отношусь к шахматам: мой интерес стал улетучиваться с такими пугающими темпами, что я сам и не заметил, как полностью исчерпал его. Это ставит меня в достаточно неудобную, непродуктивную и откровенно вредную позицию, в которой мне приходится искусственно подстегивать свою мотивацию к тому, чтобы вообще жить. Такой подход ужасен, и я осознаю всю его тщетность, потому в буквальном смысле в аварийном режиме я приступил к разработке того, где я могу жить — я остро нуждаюсь в концептуализации своего Lebenswelt.
2. Ведьмы
Многие знают меня как человека, часто употребляющего к себе приставку «ученый». Действительно, в бытность бакалавром я вообще игрался в такого истинного академического пуриста. Я пытался защитить чисто научный мир от всех этих враждебных инъекций дешевого менеджеризма (когда ногтевой мастер приходил на научную конференцию и считал себя вправе навязывать свою картину мира студентам). Луман для меня тогда был и вовсе неизвестен, и потому я не особо понимал, что наука — закрытая система, и влияния подобного рода — всего лишь раздражения, которые система вполне способна переварить. Тогда мне казалось, что именно мне нужно выступать против.
Активизм — штука вредная, что забавно, ведь я всегда это признавал, но долгое время играл в анти-активиста, что по своей сути ведь тоже активизм?
Так вот, лейбл учености и научности всегда позволял себя относить к какому-то сообществу, к некой академии, и давать себе меру определенности, в том числе и в карьере, что в конечном счете и привело меня к аспирантуре. И сейчас я, пожалуй, сделаю что-то странное, нетипичное для меня — я скажу прямо. Я НЕ ученый. И никогда не был им в полном смысле этого слова. То есть, понятно, я умею выполнять эту социальную роль. Я получил степень магистра и скоро буду защищать кандидатскую, у меня есть публикации и исследования — то есть по всем формальным признакам вроде как я могу себя называть именно так.
Но! Я хочу обратиться к корню того, что я называю ученостью и сознанием сугубо научным. Представим древность. Есть условные мужчины-охотники, а есть женщины — хранительницы очага. В чем специфика такого дробления? Охота — это событие, на него отправляются, чтобы убить или умереть. После охоты можно выжить, а можно и не выжить, да? Это жестокая бинарность выживания. Она диктует свое специфическое условие: чтобы накапливать положительную сумму знаний, информации и прочего, что обеспечивает успешность охоты, его нужно вынести вне логики потери. Знание должно быть экстернализировано. Нужно провести вивисекцию и извлечь структуру осознанного из органа осознания. Так и рождается оторванное от субъекта, объективное знание.
Но у нас есть и женщина — та, что на охоту не ходит. В ее логике бинарность «жив-мертв» сжата до миллисекундного момента: пока горит огонь очага. Этот огонь может погаснуть всегда, а может и гореть вечно. Это можно рассмотреть как совокупность бесконечных случайностей или как протяженность. Это не яркий момент перелома, а бесконечный процесс манипуляции реальностью. Животное на охоте может быть живо или мертво, оно не будет убито само по себе. Огонь же инаков. Он потухнет с течением времени, а разожжется тоже при случайных условиях (первые люди не сразу научились его добывать). Они извлекли из природы то, что через какое-то время должно потухнуть, и искусственно, навязывая реальности свою волю, заставляли его протекать.
Отсюда проистекает совсем иная форма отношения к знанию, которое неразрывно связано с познающим. Оно проживается и поддерживается как огонь, как сама жизнь. Никто не знает, когда такая теория станет неверна — она неверна в тот момент, когда не может что-то объяснить, как огонь тухнет, неспособный более давать тепло.
Мужской метод познания я называю магическим: он направлен на активное изменение и разделение мира. Он мыслит событиями и состояниями, наступающими по границам событий. Что же касаемо женского, то для меня это путь ведьмы — не признающий границ и концентрируемый на чистом опыте, на чистом проживании. Насколько эта концепция исторична? Насколько можно сказать, что то, как я описал, так и было? Маг-ученый пойдет искать артефакты, строить модели и пытаться рассчитать объективность этой конструкции. Ведьма же скажет: это работает ровно столько, сколько может объяснить это разделение. Так что это вовсе не научная гипотеза, а чистое ведьмовство.
Я обнаружил в себе ведьму. Поначалу я принял ее холодно, она мне казалась какой-то замарашкой, той, что мешает мне создать чистую, красивую концепцию с табличками и цифрами. Ведьма усыплялась, окружалась формулами и была заперта в чулане для неприглядных элементов сознания. Но чем дальше я углублялся в сферу изучения социальных наук, тем сильнее ощущал внутреннюю, витальную потребность ее выпустить.
Дело в том, что социология, психология, текстология и антропология — это науки включенности. Там то, что ты изучаешь, и ты сам, на самом деле — тесно связанные, а то и идентичные единицы. Физики и математики могут меня, конечно, поправить, но, вроде, в последние годы и у них отмечается та же тенденция.
В этом поле магу очень неуютно: он помнит, что должен отцепить знание от себя, и начинает строить магические круги методологии, пытаясь сконструировать мнимую объективность. Но ведьма... Ведьма словно огонь, что сам разжигает себя. Она черпает тепло из тепла, прошлое из будущего, ее не сдерживают рамки отрешенности; изучая себя, она изучает весь мир. И удивительным образом эта логика оказывается созвучна с тем, как сегодня работают социальные науки.
Мне все ещё немного страшно переставать называть себя ученым, но тут, неосторожно, несколько нагло, я назову себя тем, кто я по сути есть: я — чистая ведьма. И, возвращаясь к предыдущей мысли, я нахожу логику своего проживания. Действительно, я живу не в огне, а в его подпитке, я живу в воспроизведении жизни. Эта парадоксальная позиция и определяет мое местоположение в мире на сегодняшний момент.
3. Пчелы
Не очень знаменитый у нас, но достаточно значимый в мировой эзотерической традиции духовный учитель Георгий Гурджиев в начале прошлого века предпринял путешествие, вроде в Пакистан, где он искал древнее сообщество Сармунг. По преданиям, адепты этого закрытого круга хранили тайны мироздания и передавали опыт друг другу ещё со времен древнего Вавилона. Впрочем, так и не понятно, есть ли это красивая суфийская легенда, или же Гурджиев просто придумал все это. Повторюсь, мы тут ведьмачим, и все это не имеет никакого значения, и вот почему. По описанию Гурджиевым этого общества, знания всего мира передаются в нем... через танец. Сармунги, этимология названия которых буквально означает «пчелы», кружатся в танце, то резко останавливаясь, то меняя амплитуду движений, чтобы передать друг другу сложнейшие концепты всех знаний человечества. Они таким образом избегают лингвоцентризма и сохраняют знание в его неструктурированном, немашинном виде — напрямую встраивая его в свой собственный опыт танца. Гурджиев вернется из экспедиции и в начале 1920-х начнет писать о сармунгах и создавать так называемый «Четвертый путь».
В эти же самые годы совсем далеко от Пакистана и эзотерики живет и работает выдающийся немецкий ученый Карл фон Фриш. Всю свою жизнь и научную карьеру этот человек посвятил пчелам (воистину, это вызывает неподдельное восхищение). В начале 1920-х он обнаружил странный алгоритм поведения этих насекомых. Когда пчела возвращается в улей, она исполняет танец, который подхватывают ее сестры. Это явление он назвал «круговым танцем» и счел, что таким образом пчелы распространяют информацию о наличии еды, но затем переходят на биохимические маркеры для ориентировки и поиска пути к ней.
Только после Второй мировой войны, в 1946 году, он осознает, что танец в своем механизме куда сложнее и представляет из себя полноценный аналог языка — сложной, вариативной коммуникации. В статье «Танцы пчел», вышедшей в 1946-м, он доказывает, что с помощью танца пчелы передают сложнейшую информацию: о направлении, расстоянии, качестве, ценности и типе ресурса. По факту пчелы, танцуя, передают друг другу сведения, знания об окружающем мире. Пчела, находившаяся все время в улье, благодаря танцу узнает, что есть внешний мир, что в нем на таком-то расстоянии расположен такой-то ресурс, представляющий такое-то значение для всей колонии.
Вдумайтесь: пчела, танцуя, формирует картину мира для других пчел, которая живет только в их воображении! Знал ли что-то Гурджиев о том, что биологические прототипы тайного общества общаются подобным образом? Маловероятно; все же он был эзотерик и музыкант, который в большей степени ориентировался на то, чтобы через танец достичь контроля над своим сознанием и пробуждения. В 1973 году Фриш получит Нобелевскую премию за открытие танца пчел. Согласно легендам Гурджиева, сармунги выходят в мир, чтобы дать подсказку, чтобы натолкнуть ученых на открытие знания, которое уже им известно.
Забавно, что с Фришем сармунгами оказались буквально пчелы. Но что... Что, если это всегда так? Что, если мы слишком привязываемся к концепциям орденов, людей, тайных организаций в горах? Что значит быть сармунгом? Я задумался над этим вопросом, который, безусловно, находится в жесточайшем соответствии с тем, что я выше писал о ведьмах и о способе познания.
4. Подражание подражания
В самом начале этого канала, а ещё даже до его создания, в одном из чатов я последовательно раскрывал свои представления о проблеме возникновения человека. Текст этот до сих пор тут находится, и его можно почитать. Вдохновившись идеями Жирара о мимесисе и Матураны о закрытых системах, я попробовал перенести эту логику на сам вопрос происхождения человека. И в середине этого пути я наткнулся на чисто ведьмовское начало. В основе человеческого сознания лежит ничто иное как подражание. И снова это заставило меня занять не очень-то и приятную для меня позицию.
Многие знают меня как человека достаточно творческого, не побоюсь этого слова, неординарного. Я честно признаюсь, что гордился этой своей способностью придумывать что-то необычное и всегда привносить свежий взгляд, куда бы он ни был направлен. И тут я вывожу тезис, который бьет по самому больному.
Я считаю, что человек не способен придумать что-либо. Да, творчества в плане создания уникального — в моей текущей картине мира не существует. Все, что мы делаем — копии наблюдаемого нами мира и смешение копий предыдущего. Это не симулякр Бодрийяра, потому что этому вовсе не предшествует оригинальность. Вся наша культура, логика, наука, мышление — копии копий.
Это поразительно хорошо вяжется с логикой Спенсера-Брауна, поскольку в таком случае сознание обладает лишь одной константой, а именно — различением. Мы разделяем мир для того, чтобы находить то, чему мы будем подражать. Доводя эту логику до предельного значения, я нахожу в себе огромную долю убежденности для того, чтобы говорить, что само сознание — это миметическая проекция иммунной системы.
Говорю я это совершенно умозаключительно, хотя я наводил определенные справки, и вроде как это все можно «забекапить» научными источниками, которые вовсе не опровергают, а скорее даже подтверждают верность моих догадок. Однако не стоит забывать, что я не биолог, и до специалиста по иммунологии мне очень-очень далеко. Я просто, как и Гурджиев, занимаюсь чистым ведьмовством. Будет круто, если кто-то извлечет из этого что-то вроде Нобелевской премии, но это, конечно, несколько смелое вольнодумство.
Важно другое. Приняв эту оптику, я стал совсем иначе смотреть как на мир, так и на свое место в нем. Со стороны это, наверное, выглядит так, будто я совсем изменился как человек, и это в какой-то степени так и есть, потому что мне все сложнее и сложнее дается узнавание себя прошлого. Но вспомним, что я писал про изменчивость в самом начале. Возможно, что само течение реки в конечном счете должно было привести воду к той стремнине, в которой она находится сейчас.
В то же время я испытываю некую фрустрацию, некую ответственность за того себя, который сейчас совсем исчез для некоторого количества людей, которые к нему привыкли. Я не обещаю, что могу вернуть его, но теслю внутри надежду, что где-то в глубине души они все же смотрят в поток и узнают схожесть его структуры.
5. Потрясения
Мир сейчас очень... Зыбкий... нет, он трясущийся, он содрогается от тысяч вибраций, постоянно меняя форму, логику, смысл. В эту эпоху хочется впиться руками в почву, чтобы она забилась под самые ногти, чтобы ощутить это: что вот он я, стою, прозябая в сырой, холодной и вечной устойчивости, корнями восходя к ветвям, что направлены к вечному солнцу. Но почва предательски сыплется, ветви идут в пьяный лес, а солнце загорожено баннерами и туманом.
В этом мире так много реальности и так мало вымысла, что сама реальность перестает быть собой. Все смешивается, растворяется и рассыпается. В сыпучих песках разваливающиеся структуры сражаются за последние мнимые основы. Скоро весь мир погрязнет в этой войне. Мы обнаружили в свободе тотальный парадокс: мы перестали делать что-то потому, что так было запрещено или разрешено, но стали делать то же самое, потому что должны.
Мы не имеем малейшего понятия, как Бог создавал этот мир, мы больше не верим в заветы, относясь с иронией к самым серьезным вещам и с серьезностью — к самым безумным шуткам. Я встречаю 26-летие, возможно, в самом безумном мире. Безумном, потому что он ещё не окунулся в сети безумия, но максимально полно ощущает неизбежность этого. Миллионы сгинут, десятки миллионов забудут себя. Великие охотники отправятся на свое большое событие, чтобы принести новые структуры, которые им будут казаться оригиналами, а на самом деле будут являть всего лишь новую итерацию копий, которыми мы живем и жили все это время.
Можно ли прожить «нормальную» жизнь? Я не знаю, не представляю, не чувствую ощущения нормы. Когда охотники вернутся, им нужен будет костер, что горит вечно только потому, что при нем сидит ведьма. Она не знает, когда он потухнет, она не управляет огнем, а лишь подбрасывает ветки, веря в то, что завтра огонь продолжит гореть, как и вчера. Она не знает, откуда появился этот огонь, не знает его природу, но ей ведомо только то, что ее жизнь и этот огонь связаны неразрывным тождеством. В мире бесконечной иронии заветов один договор остается неизменным, нетрактуемым и непереписываемым: огонь должен гореть.