Fear of the dark, fear of the dark
I have a constant fear that something's
Always near
Fear of the dark, fear of the dark
I have a phobia that someone's
Always there
Одилон Редон — «Циклоп» (Le Cyclope, 1914)
Это странное и незапланированное эссе родилось буквально в процессе размышлений и синтеза многих вещей, попавшихся мне на глаза в совершенно случайном порядке. Даже само название появилось абсолютно спонтанно, о чем я расскажу чуть позже.
Я заклинаю вас не относиться к этому тексту как к догме или строго академическому биологическому исследованию. Как обычно, свои эссе я использую для конструирования оптики. И хотя здесь будет много ссылок на научную литературу и полноценная доказательная база, сам предмет, с которым я работаю, настолько специфичен, что излишняя теоретизация может погубить глубину замысла.
Что же, обратимся к первопричине появления этого текста — разбору криповых видео на YouTube.
Введение
Алгоритмы YouTube — странная вещь. Пожалуй, тот самый случай, когда технология настолько сложна, что начинает походить на магию. Во всяком случае, иначе как заклятием и некой демонической, сверхъестественной логикой я не могу объяснить то, почему на моей последней ночной смене платформа решила кормить меня видео со всякими ужастиками, криптидами и прочим, хотя я не то чтобы сильно интересуюсь этой темой.
Лениво просматривая как годные, так и совсем уж профанские поделки, я обнаружил среди них общий тренд, который меня заинтересовал. Приглядевшись, я выделил ряд черт, повторявшихся из раза в раз. Сложилось впечатление: чтобы нагнать жути, описываемому существу обязательно нужно приписать специфический набор признаков — будто по некоему чек-листу.
Справедливо подумать, что подобная универсальность — продукт единого медиаполя: люди из разных стран потребляют схожий контент и подражают друг другу. В конце концов, не я ли всё время твержу, что суть человеческой деятельности — подражание?
Но что-то меня насторожило и заставило потратить на это сравнение чуть больше времени. Во-первых, описания подобных черт встречаются в глубокой древности и у предельно изолированных культур. Особенно показательны в этом плане духи Мими из фольклора австралийских аборигенов — у них обнаруживаются ровно те же признаки, что и у сущностей из преданий индейцев или европейцев.
Опять же, пытливый исследователь скажет: «Да, но сбор данных зачастую проводился самими европейцами, почему бы им не подогнать чужие мифы под свою картину мира?» Это справедливое замечание, которое я и сам себе сделал, когда чек-лист стал узнаваться слишком отчетливо. Но тут услужливый алгоритм подкинул мне занятное видео о наскальной живописи: исследователи задаются вопросом, почему древние люди не изображали себя столь же детально, как животных, но при этом оставили изображения странных палочкообразных фигур.
Наконец, обратившись к фольклору стран с развитой независимой письменностью, я окончательно убедился: чек-лист существа — это не случайно сформированный стихией медиапотоков мем, а форма древнего узнавания, с которой сталкивается человек каждый раз, когда переживает страх быть наблюдаемым.
Это вернуло меня к мыслям, возникавшим когда-то во время интернет-дискуссий о природе «зловещей долины». Многие тогда выдвигали гипотезу о существовании некоего хищника, похожего на человека, но неуловимо от него отличавшегося, откуда якобы и возник этот врожденный страх. Наконец, не стоит забывать и Питера Уоттса с его концепцией Homo sapiens vampiris, где он с биологической дотошностью выводит гипотезу о реальности вампиризма в человеческой истории.
Все эти дискуссии, однако, никогда не воспринимались мной всерьез — да и не могли рассматриваться таковыми, будучи подчиненными той же логике, что и ролики о криптидах: они казались плодом простого желания пощекотать нервы и придать форму смутным страхам.
Тем не менее выявленный парадокс в сочетании с этими идеями требовал рационального объяснения. Речь шла уже не о попытке достроить миф или спекулятивно закрыть феномен зловещей долины. Обнаружилась полноценная лакуна, которая при внимательном изучении литературы обретает строгое антропологическое и генетическое измерение.
Удивительным образом всё это время создатели крипипаст, исследователи фольклора и интернет-пользователи, пытавшиеся объяснить аномалии восприятия, спотыкались об одно и то же недостающее звено, которое я попытаюсь восстановить.
Здесь будет использована конструктивистская методология, а в качестве антропологической рамки я обопрусь на собственный фреймворк, описанный в предыдущих эссе. Поэтому я настоятельно рекомендую ознакомиться с ними, чтобы составить целостное представление о том, как разрозненные факты выстраиваются в удивительно строгую теорию.
Шорох в тени
Обнаруженный мной список совпадающих признаков позволяет составить достаточно точный портрет существа, которое я предлагаю называть луркером (от англ. to lurk — таиться во тьме, подстерегать в засаде, в чем слышится и опасное созвучие с to lure — приманивать, завлекать в капкан). Это название точно отражает приписываемую ему поведенческую стратегию.
Итак, прежде всего — выраженная диспропорциональность относительно классической человеческой анатомии при сохранении общего типа фигуры. Она выражается в неестественно длинных относительно туловища руках, «охотничьих» плечах, приподнятых почти до уровня ушей, и чрезвычайно низком проценте подкожного жира. Измененное лицо с мощными надбровными дугами явно тяготеет к звериным чертам. При этом луркер мыслится либо совершенно безволосым, либо практически лысым, с пепельно-бледной или серой кожей.
Подобный анатомический паспорт находит логичное объяснение, если мы реконструируем образ жизни этого существа. Его дом — пещеры, расщелины и глубокие карстовые норы; время охоты — ночь; способ передвижения — динамичный синтез бипедальной ходьбы и цепкого лазания. Анатомия должна обеспечивать эффективное использование длинных конечностей как основы передвижения в узких каменных сифонах и на поверхности: по своей природе это засадный хищник.
Но внешнее описание само по себе — не главная причина, вынуждающая меня выводить это существо в отдельную категорию. Корень lure означает не просто пассивное выжидание, а активное заманивание. Существо обладает способностью приманивать жертву, в роли которой выступает человек (вернее сказать, гоминид). И делает оно это не только за счет визуального подобия, но и через имитацию звуков: стонов, просьб о помощи и криков, напоминающих, а порой и в точности копирующих человеческие.
Именно эта деталь имеет для нас ключевое значение, поскольку в предыдущих текстах я подробно разбирал, как мимесис определил наш вид и саму человеческую разумность. Поведение луркера — это не слепая животная мимикрия: он способен на осмысленное запоминание и воспроизведение сложных акустических цепочек. Он может называть человека по имени, имитировать голос близкого или плач ребенка.
Существо, судя по структуре мифа, способно целенаправленно и осознанно подражать человеческому поведению. Именно способность к инструментальному подражанию и служит тем самым недостающим звеном.
Обратимся к моим прошлым текстам, в особенности к «Иконе и идолу». Согласно выдвинутой там гипотезе, человек выделяется из животного царства в тот момент, когда начинает подражать природе, чтобы выжить. Осознанное копирование внешнего мира — главный маркер зарождающейся «человечности», позволяющий говорить о начале нашей подлинной истории. И тут выясняется нечто крайне любопытное.
Луркер точно так же умеет копировать внешний мир. Помимо антропоморфных черт, мы получаем еще один важнейший маркер его близости к роду Homo. Если для человека подражание стало способом адаптации внутри группы, а затем позволило создавать функциональные копии органов животных ради получения ресурсов, то по законам теории систем и элементарной логики этот процесс наблюдения рано или поздно должен был замкнуться на самом себе.
Развитая система зеркальных нейронов позволяла нашим древним предкам достигать невероятного уровня координации: по сути, всё племя представляло собой прообраз самокопирующейся сети, где взаимопонимание достигалось мгновенно благодаря строгим паттернам подражания. Но был возможен и альтернативный эволюционный путь: вместо протосоциальности избрать стратегию паразитирования на ней. Ведь если воспроизвести точный звуковой код, тебе даже не нужно преследовать дичь — жертва сама выйдет навстречу.
Отголоски этой стратегии регулярно обнаруживают себя в мировом фольклоре — вспомним хотя бы Гамельнского крысолова (собирательный образ множества схожих европейских преданий). Специализированный хищник из рода Homo мог без труда воспроизвести родительский клич и собрать детенышей чужого семейства возле своего укрытия, обеспечив себе пропитание. В народной сказке о волке и семерых козлятах мы видим буквально дословное воспроизведение той же механики: перековка голоса ради обмана охранного периметра дома.
То есть эта поведенческая модель давно известна человечеству и служит одним из фундаментальных страхов, зашитых в основание культуры. Пока одна ветвь рода Homo развивала мимесис с целью приспособления к среде путем копирования успешных практик иных существ и координации соплеменников, другая последовательно училась взламывать этот код. Подобная специализация требовала колоссального времени на наблюдение и полностью исключала развитие собственной социальности.
По своей сути такая линия поведения относится к специализированному засадному хищничеству, основанному на слежке. Луркер изучает повадки гоминидов, учится воспроизводить их сигналы и, словно теневой пастух — вернее, семиотический паразит, — неотступно следует за группой. Это снимает необходимость в огромной мышечной массе или сложной системе коллективной охоты, но выдвигает бескомпромиссные требования: оставаться невидимым, быть анатомически подобным и обладать терпением совершенного наблюдателя.
Отсюда логично вытекает ночная стратегия: в темноте зрение человека теряет резкость, а нервная система пребывает в режиме перманентной тревоги. Любой выверенный сигнал опасности мог заставить племя спешно сняться с лагеря, оставив позади больных и слабых, которые затем и доставались терпеливому подражателю.
Этим же объясняется и парадокс его выживания: существо получало стабильный приток ресурса, хотя сам человек на заре времен вовсе не был широко распространенным видом. Именно малая плотность и рассеянность людских популяций обусловили транскультурность присутствия луркера. Одиночный гоминид в плейстоценовом лесу был не великим хищником, а самой уязвимой добычей; он не мог позволить себе изолированное выживание и рисковал погибнуть от голода, потеряв контакт со стоянками людей.
Это вынуждало луркера «привязываться» к конкретной группе и кочевать вслед за ней, избегая ее тотального уничтожения. Его ареал определялся тонкой пограничной кромкой — экотоном, разделяющим мир людей и дикий лес. Куда бы ни шли люди, они неизбежно вели за собой путешествующего в их тени луркера. Именно поэтому его силуэт с одинаковой отчетливостью узнают в мифах Африки, Европы и даже изолированной Австралии.
Этот специализированный хищник-одиночка был близким биологическим родственником человека. Эволюция провела грандиозную депарадоксификацию феномена наблюдения внутри рода Homo, разведя две ветви по противоположным полюсам. Первые совершенствовали взаимное подражание ради кооперации, формируя сложные формы взаимодействия; вторые, наблюдая за первыми со стороны, вычленяли ключевые маркеры, пригодные для паразитической охоты.
Логика такого разделения предельно ясна и органично реконструируется из мифов. Однако важно перейти к вещественным свидетельствам и выяснить, какими данными мы располагаем сегодня, чтобы утверждать: луркер — это не просто фантом первобытного ужаса, но, возможно, вполне осязаемый реликт из нашего биологического прошлого.
За и против
Вышеприведенный сценарий звучит, безусловно, интересно, но дабы удалиться от уровня обсуждений в интернете и очень «воздушных» гипотез, нам нужно «приземлить» эту картину на основу из проверенных и относительно доказанных фактов. В этом разделе я предлагаю рассмотреть, какие факты существуют в теории, а какие выступают строго против описанной картины, после чего сделать вывод о том, насколько данная конструкция может быть научно обоснованной.
Сперва рассмотрим главную причину, по которой я вообще решил начать это конструирование. Современные геномные исследования показали, что в человеческом геноме содержится так называемая «призрачная популяция» (Durvasula & Sankararaman, 2020), то есть часть генов, которая досталась нам от гоминид, которые нами пока не открыты, причем динамика расхождения хронологически совпадает с периодом развития копирования, о котором я писал в более ранних текстах. Кроме того, подтверждается, что эта архаичная часть ДНК тесно связана с регуляцией циркадных ритмов (Dannemann et al., 2022) (а мы помним, что луркер — ночное существо). Кроме того, в архаичных формах ещё не произошел селективный свип в генах рецепторов окситоцина и вазопрессина (Theofanopoulou et al., 2022), что позволяет говорить о крайне примитивных формах протосоциальности у видов.
Стоит также помнить, что наука давно убедилась в том, что род Homo существовал сразу в нескольких разных итерациях одновременно (Hatala et al., 2024), и это было достаточно тесное соседство с ассимиляцией, взаимными войнами и кооперацией. То есть вариант сосуществования двух и более версий предков человека вместе на сегодняшний день подтвержден достаточно хорошо.
Крепкий генетический фундамент, кроме того, ещё и можно усилить аргументом о том, что существа, как минимум имеющие схожее анатомическое строение, уже найдены. Речь идет о Homo naledi (Berger et al., 2015), описание которого удивительным образом во многих чертах совпадает с описанием луркера: небольшой мозг, длинные руки (Feuerriegel et al., 2017), пещерное проживание и при этом зубы, заточенные на костедробление и плотоядную диету (Towle et al., 2017; Ungar & Berger, 2018), что интересно для существа с очевидно недостаточными параметрами для сложной социальной охоты. Кроме того, современное научное сообщество склонно оспаривать, что этот вид вообще был социальным.
Собственно, и сам факт того, что гоминиды становились жертвами охоты и каннибализма, тоже в науке давно известен, а отдельные исследования подтверждают, что жертвами каннибализма часто становились дети и раненые одиночки (Saladié et al., 2012; Cosnefroy et al., 2025).
Но существуют и весомые ограничения, которые необходимо принимать во внимание.
Прежде всего, конкретно не найдено останков луркера. Тут, конечно, можно возразить сильным аргументом о том, что специфика анатомии и среды проживания приводит к тому, что такие останки очень плохо сохраняются (Weissbrod & Zaidner, 2014; Beasley, 2025). Тем не менее это существенный ограничитель для валидации модели.
Кроме того, самый большой вопрос — как одиночка вообще могла выживать? Отчасти гипотеза прикрепления на него тоже отвечает, но все же обычно исследования показывают, что судьба отбившихся особей была незавидной (Pruetz et al., 2017).
Можно посмотреть предельно скептично и отнести описанную модель к внутривидовой жестокости, однако же возникает вопрос, каким образом человек ее изобрел, но этот вопрос ограничен предложенным миметическим подходом.
Если подводить итог научному анализу — мы имеем неопровержимые доказательства того, что какой-то вид повлиял на нашу ДНК, при этом имеем и строгие доказательства существования вида с анатомией, подобной луркеру. Но мы не можем говорить о том, что этот вид исповедовал именно ту стратегию, которая описана, кроме того, мы не можем найти более детальные останки, позволяющие говорить о существовании этого вида.
Взяв во внимание исследования по антропологии, предполагаемую модель поведения и близкого по анатомии Homo naledi, мы можем реконструировать приблизительный вид луркера. В данном случае я позволил себе составить его с помощью нейросети, обученной на материалах антропологических исследований и схемах строения гоминид.
Когда я начинал это эссе, я говорил о том, что название для него вышло совершенно случайным. Я пытался вспомнить, какая музыкальная композиция вызывает у меня ощущения, подобные тому, как если бы я чувствовал присутствие луркера. На ум пришла Fear of the Dark Iron Maiden, и бинго — фото обложки альбома, изображающего «страх тьмы», выглядит очень узнаваемо.
Это плавно подводит нас к косвенным доказательствам, которые не могут сами по себе выступать как вещественное подтверждение модели, но служат крепким каркасом для основных ее посылок.
Прежде всего это, конечно, «узнавание» луркера во всей мировой культуре, тот силуэт, который и привел нас к данному дискурсу. Затем немаловажный факт — культурное табу на изображение человека, которое существует в некоторых культурах и по сей день, а в древности до возникновения первых цивилизаций было крайне строгим, поскольку мы почти не находим «лиц». Если хищник, специализирующийся именно на подражании вам, караулит вас в ночи, маловероятно, что у вас возникнет желание, уподобляясь ему, имитировать ваши лица на камне.
Интересным фактом является и наличие сложно объяснимых изображений человеческих ладоней, наносимых на странные, часто труднодоступные участки пещер. Можно предположить, что они служили своего рода сигналом защиты для племен, ведь, если верить модели, луркер был пещерным и скрытным существом, на которое другие гоминиды явно вели охоту. Так они могли помечать проверенные места.
Другим фактом является популярное в древних мифологиях связывание существ, похожих на луркера, с покойниками. Очевидно, что хищник с подобной природой был крайне заинтересован в расхищении могил с целью падальничества. Возможно, именно это и привело к феномену глубокого захоронения трупов и древнему страху перед кладбищами.
Уместно вспомнить и о табу, существующих у автохтонных народов Сибири и Аппалачей, запрещающих идти на зов и человеческий голос в чаще лесов. Кроме того, примечательны и легенды о детях-подменышах, впрочем, это я планирую раскрыть ниже.
Таким образом, отсутствие конкретных улик, но наличие высокого числа косвенных знаков позволяет говорить о выдвинутой модели как о весьма стройной гипотезе, которая, однако же, нуждается в строгой верификации и пока не может быть отнесена к рангу теории. Тем не менее работа в плоскости этой гипотезы открывает перед нами, возможно, одно из самых изящных решений вопроса эволюции человеческой психики — появления концепта самости.
Копировщик, подражатель, миметик
Основная идея эссе «Икона и идол» строится вокруг противопоставления платоновского понятия эйкона и эйдолона через призму миметической теории. Я оговорился, что первый человек был склонен создавать эйконы — идеальные функциональные копии наблюдаемого внешнего мира. Это, выражаясь терминами кибернетики, наблюдение первого порядка, в котором инструмент служит подражателем функции элемента окружающей среды: кремниевый резак — как зуб или коготь, палки — как лапы, дубины — как хвосты, скребла — как когти. Не так сложно проследить, что почти весь перечень примитивных инструментов выполняет функцию подражания какому-либо элементу внешней среды. Эректусы делали монолитные копья из древесины без наконечников, в чем легко видится рог косули или быка. Само ашельское рубило, не изменявшееся более 1,5 млн лет, подсказывает природу такого копирования. Оно точно, статично и сугубо функционально.
При этом общество эректусов было глубоко эмпатично: у нас есть свидетельства заботы о стариках, присутствовало кооперативное размножение и небольшие общины, где все могли знать друг друга лично. Их примитивный язык строился на жестах, криках и мычаниях. Именно эректусы первыми начали бродить по Земле, осваивая даже океаны.
При этом палеогенетика точно говорит: этот вид не был единственным, кто населял планету, что создает отличные основания говорить о том, что самым органически приемлемым соседом для луркера был как раз эректус. Его идеальное копирование, его простой язык и тотальное доверие были почвой для существования такого хищника. Именно с ним он разнесся по всему пространству земного шара. И, самое важное, именно неопределенное вливание генома в популяцию эректуса привело к формированию неандертальцев и кроманьонцев.
Да, вот тут открывается важнейшая страница, которая позволяет выявить, откуда в идеальном копировании эректусов возникли те самые сбои, породившие эйдолоны. Миллион лет сосуществования с луркерами привел не только к формированию страхов, но и к взаимному смешиванию. Захваты пленников, случайные подменыши (кстати, частый миф, о чем я и говорил выше) привели к тому, что хищник и жертва начали сплетаться воедино.
Это сплетение породило уникальный парадокс. С одной стороны существует популяция единых копировальщиков с пониманием друг друга, устроенным на тотальном подражании и эмпатии, где племя рассматривается как единое целое, а жизнь вне его не мыслится, а с другой — существа, которые привыкли изучать других, дабы извлечь выгоду. Годы генетических и миметических притирок создают универсальное оружие эволюции — самость.
Притаившийся в лесу голос зовет: у существа без самости срабатывает копировальный скрипт и абсолютное доверие — оно бежит в ловушку. Но существо, обладающее разграничением, воспринимает это не как код, а как обращение к себе. Недоверие становится эволюционным щитом, выкованным между молотом чистого копирования и плотоядного подражания.
Мимесис, свойственный современному человеку, — как раз плод пропуска чистого подражания через мембрану искажения от самости. Именно это недостающее звено из прошлого эссе позволяет увидеть луркера не просто как хищника из глубин лесов, но как хищника из глубин нашей собственной плоти и крови. И потому, рисуя очередную страшилку, мы не создаем новое — мы лишь повторяем себя.
Природа самости, дикобразы и АТ-поле
Сверхпопулярное аниме «Евангелион нового поколения» сделало метафору А. Шопенгауэра одной из самых знаменитых в околофилософском и даже научно-популярном дискурсе. Животные, стремящиеся согреться, тянутся друг к другу, но их иглы ранят, и полное слияние невозможно. «Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, — это вежливость и воспитанность нравов», — так заключает философ.
Благодаря тому, что было выведено выше, мы можем заглянуть в самое сердце дилеммы, в то самое «АТ-поле». Как было описано выше, наши прямые предки — продукт синтеза жертвы и хищника, подражателя и копировщика. Этот синтез подарил нам самость и рефлексию. Рефлексия подарила искажения, которые стали раздражать чистые копирования, изменяя их. Совокупность изменений стала нарастать: каждое новое копирование было новым, уникальным и искаженным.
Человек, использовавший копирование, чтобы снизить сложность среды, теперь создавал избыточную сложность искажениями. Чтобы ее преодолеть, он создал новый каркас, основанный на наблюдении за копированием или, вернее сказать, наблюдении за наблюдением. Культура становится инструментом разгрузки и протезом социума, местом, в котором искажения существуют в отрыве от миметических машин, которые их порождают. Формируются первые дифференцированные подсистемы, табу, нормы, ритуалы.
Бракосочетание жертвы и хищника нарушает доминацию ашельского рубила и соединяет два человекоподобия в человечность, определяющуюся через личность, которая есть непосредственное отражение приобретенной самости в системе вторичного наблюдения. Финалом такой трансформации становится парадокс: как сочетать взаимное недоверие с взаимной тягой к полному доверию.
Выясняется, что дилемма оказывается парадоксом, а описанная Шопенгауэром дистанция — это мера депарадоксификации, снятие неразрешимости через внесение сложности в новую подсистему — политики, любви, психологии. Удивительным образом луркер становится той неотъемлемой частью эволюционного толчка, что приводит систему в движение. И по злой иронии это движение уничтожает его.
Как эректус исчез, замененный потомками, так и луркер канул в Лету вместе с ним. Человек, наделенный самостью, уже не так легко поддается на подражание, а культура запоминает каждый мотив, формируя те самые мифы, что дошли до нас в виде сказок и преданий. В финале искаженное существо строит цивилизацию, отбрасывая луркера на периферию.
Но великим шагом в борьбе с ним становится применение его же логики против него. Луркер, рассматривающий людской род как кормовую базу, сталкивается с такими людьми, что рассматривают весь мир таким же образом. Искаженным глазам нет доверия — потому на смену ощущениям приходит прирученный пес, что не поддается на имитации луркера, нацеленные только на людей.
Все предания про нечисть упоминают то, что домашние животные чуют ее куда раньше, чем человек. Записав это в культуру, человек нового типа маркирует свою победу над хищным прародителем, изгоняя его сначала в самые дремучие пещеры и в финале оставив его лишь в форме предания, всплывающего до сего дня в виде крипипасты на очередной борде.
Но это подавление достигнуто путем уникального и болезненного синтеза, где и психика, и сама плоть находятся в странном, взаимоисключающем союзе, который и порождает то неудовлетворение в личной жизни, ту тягу к балансу инь и ян, парадоксально уравнивая в правоте и Т. Гоббса, и Д. Локка с Ж.-Ж. Руссо.
Возвращение замка графа Дракулы
Эпос о вампирах — прекрасный пример того, как наслоение искажений превращает оригинальный миф в совершенно самостоятельную историю, независимую от оригинала. Но кое-что Castlevania может нам подсказать: замок Дракулы обязательно возвращается. И причина этого возвращения — мы сами. Природа человека — охота и жертва в одной ипостаси — ведет нас напряженными порогами вечной борьбы, примирения непримиримых союзников.
Мир борцов за свободу и братство — это ровно в той же мере мир тех, кто увидел в другом ресурс, раба, которого можно использовать. Мир родственников и мир врагов в вечном движении, происходящем из древнейшего синтеза. Эта поэтика лежит в основе человеческой культуры. При этом культура угадывает это снова и снова, отправляя дампиров воевать с вампирами, меньшее зло — с большим злом. То, что кажется приевшимся тропом, в сущности становится прямым воплощением нашего естества.
Мы создаем системы эксплуатации нас самих и сами же их преодолеваем. Мы создаем ловушки и сами их деконструируем. Мы боимся одиночек, клеймя их изгоями, ибо их нелюдимость напоминает нам о страшных существах в ночной траве, — и сами стремимся к одиночеству и самостоятельности, потому что нам страшно оттого, что окружающие завлекают нас в свои странные игры.
Война всех против всех столь же справедлива, как и всеобщий мир. В каком-то смысле мы несем в себе грехи приспособленчества наших отцов, вынужденные существовать как подле костра, так и в тенях зарослей. Но это же дарует нам нашу уникальность, превращая наш мир в бесконечно сложную, изменчивую и нестабильную систему, где существует лишь одна константа — вечный вопрос: друг ли тот силуэт, что машет мне в тумане времен?
Список литературы
1. Beasley, M. M. (2025). Taphonomic Trajectory of Diagenesis: How Site Formation Should Inform Biological Sampling Strategies for Isotopic Studies of Ancestors. American Journal of Biological Anthropology, 187.
2. Berger, L. R., Hawks, J., de Ruiter, D. J., et al. (2015). Homo naledi, a new species of the genus Homo from the Dinaledi Chamber, South Africa. eLife, 4, e09560.
3. Cosnefroy, Q., Crevecoeur, I., Semal, P., et al. (2025). Highly selective cannibalism in the Late Pleistocene of Northern Europe reveals Neandertals were targeted prey. Scientific Reports, 15, 24460.
4. Dannemann, M., Milaneschi, Y., Yermakovich, D., et al. (2022). Neandertal introgression partitions the genetic landscape of neuropsychiatric disorders and associated behavioral phenotypes. Translational Psychiatry, 12, 433.
5. Durvasula, A., & Sankararaman, S. (2020). Recovering signals of ghost archaic introgression in African populations. Science Advances, 6(7), eaax5097.
6. Feuerriegel, E. M., Green, D. J., Walker, C. S., et al. (2017). The upper limb of Homo naledi. Journal of Human Evolution, 104, 155–173.
7. Hatala, K. G., Roach, N. T., Behrensmeyer, A. K., et al. (2024). Footprint evidence for locomotor diversity and shared habitats among early Pleistocene hominins. Science, 386(6725), 1004–1010.
8. Pruetz, J. D., Ontl, K. B., Cleaveland, E., et al. (2017). Intragroup Lethal Aggression in West African Chimpanzees (Pan troglodytes verus): Inferred Killing of a Former Alpha Male at Fongoli, Senegal. International Journal of Primatology, 38(1), 31–57.
9. Saladié, P., Huguet, R., Rodríguez-Hidalgo, A., et al. (2012). Intergroup cannibalism in the European Early Pleistocene: the range expansion and imbalance of power hypotheses. Journal of Human Evolution, 63(5), 682–695.
10. Theofanopoulou, C., Andirkó, A., Boeckx, C., & Jarvis, E. D. (2022). Oxytocin and vasotocin receptor variation and the evolution of human prosociality. Comprehensive Psychoneuroendocrinology, 11, 100139.
11. Towle, I., Irish, J. D., & De Groote, I. (2017). Behavioral inferences from the high levels of dental chipping in Homo naledi. American Journal of Physical Anthropology, 164(1), 184–192.
12. Ungar, P. S., & Berger, L. R. (2018). Brief communication: Dental microwear and diet of Homo naledi. American Journal of Physical Anthropology, 166(1), 228–235.
13. Weissbrod, L., & Zaidner, Y. (2014). Taphonomy and paleoecological implications of fossorial microvertebrates at the Middle Paleolithic open-air site of Nesher Ramla, Israel. Quaternary International, 331, 115–127.