"Колдун" из пещеры Труа-Фрер во Франции эпохи плейстоцена (@Kiracuriee - Twitter)
Преамбула
На этом канале я уж множество раз поднимал вопрос об эволюции человека и достаточно специфическом понимании организации сознания, о его происхождении и гомологичности иммунитету. В прошлом тексте я вообще напрямую высказал это предположение, но все же, долгое время меня мучает вопрос, а будет ли правильным раскрывать вопрос тесно сопряженный с биологией, в которой у меня нет достаточной квалификации, чтобы выстраивать какие-то гипотезы.
Тем не менее, после долгих размышлений, я пришел к выводу о том, что все же стоит попытаться сформировать гипотезу максимально подробно, приведя доказательную базу из того объема научной литературы, который я могу понять и который в то же время будет достаточно “твердым” и убедительным, чтобы считаться близким к научному.
В этом обширном тексте будет собрана вся совокупность тех идей, которые я высказывал как в прошлых текстах, так и в отдельных беседах, можно считать это вообще отправной точкой для той антропологической картины, на которой я строю свои представления о феномене “человека”
Черный ящик мутаций
В прошлом тексте я писал: “Однако что если сам инстинкт жизни, не ее продолжения, а индивидуального существования, выйдет из строя?” — и очевидно, что терминологическая установка “инстинкт к жизни” подходила лишь для крайне высокой абстракции. Что же, сейчас необходимо устранить эту расплывчатость, которая носит явно запутывающий характер и запутала, по сути, и меня.
В рамках этого текста я намеренно сохраняю термин “инстинкт”, поскольку он емко отражает нужную философскую категорию. Однако следует сразу оговориться: этот термин устарел. Используя его, я имею в виду не какую-то мистическую “волю природы”, а конкретный биологический процесс — быстрое затвердевание нейронных связей. Эта жесткая дуга “стимул-реакция” и порождает ту самую абсолютную уверенность животного бытия. В такой цепи принципиально не может возникнуть рефлексии, поскольку у системы нет альтернативной реакции и банального физиологического “времени” (зазора) для ее анализа.
Внося такую правку, нужно сразу расширить и понимание “инстинкта к жизни”, что же под этим понимается? Если применить раскрытое понимание “инстинкта”, то обнаружится, что это комплекс нерефлексивных установок. То есть, когда я говорю о том, что ключевой “поломкой” или “мутацией” является утеря этого инстинкта, я говорю о том, что человек получает удивительную возможность задумываться о своей жизни. Появляется то самое “время”. Как оказалось, искать такую “мутацию” вслепую и не нужно, так как ее уже нашли.
У гоминид есть эксклюзивный ген SRGAP2C, который является усеченной, сломанной версией общего для всех млекопитающих гена SRGAP2. В норме древний ген SRGAP2 выполняет программу того самого “затвердевания” синапсов, обеспечивая тем самым формирование контура, который мы договорились определять как “инстинкт”. В случае гоминид произошел сбой: усеченный ген SRGAP2C заблокировал эту базовую программу. В результате скорость, с которой происходит установка этого контура, оказалась экстремально растянута (на десятки лет). Такой мозг в буквальном смысле сохраняет детскую, пластичную структуру — это явление получило название “неотения”.
Тут важно провести разграничение, почему неотения мозга не сопоставляется с алтрициальностью (явлением, когда детеныш рождается беспомощным, не подобен взрослому и продолжает внеутробное развитие). Алтрициальность — это запрограммированное состояние временной уязвимости, ведущее к взрослению, тогда как синаптическая неотения — это именно процесс состояния детскости как таковой, без жесткого плана к росту и фиксации.
По представлениям современных генетиков, ошибка в дупликации гена произошла около 2,4 млн. лет назад, что многими авторами сопоставляется с началом эволюции первых гоминид. Хотя стоит справедливо оговориться, что изменение всего лишь в одном гене не могло запустить всю цепочку процессов, и в том, что мы будем рассматривать дальше, приняло участие много других маркеров. Но именно SRGAP2C наиболее полно дает понимание тех процессов, которые происходили в мозгу первых гоминид.
Изменение гена не переписывает структуру организма целиком, а лишь накладывает определенный отпечаток на его формирование. В случае человека таким отпечатком оказалась временнáя “пустота”, возникшая в цепи стимул-реакция: из-за синаптической неотении мозг получает зазор и физиологическую возможность для наблюдения за стимулом. Однако было бы методологически неверно сказать, что гоминид решил это делать, — это означало бы наличие у него осознанности до того, как появилось само сознание.
Важнейшее понимание этого процесса можно найти в работе биологов-системщиков У. Матураны и Ф. Варелы “Автопоэзис и познание”, где живые организмы рассматриваются как замкнутые системы, операционально закрытые сами на себе. Действие в таких системах тождественно познанию. Укрепляют эту позицию и современные работы по иммунологии. Так, П. Матцингер доказывает, что расхожее мнение о способности иммунитета делить внешний мир по схеме “Свое/Чужое” в корне неверно: “Иммунная система в гораздо большей степени озабочена повреждением (ущербом), чем "чужеродностью", и приводится в действие сигналами тревоги, исходящими от поврежденных тканей, а не распознаванием "не-я"”.
В системе здорового животного организма вещи существуют исключительно как валентности действий, они напрямую тождественны той реакции, которую порождают. Проще говоря, животное не “наблюдает” фрукт — оно воспринимает вектор деятельности “съесть”. Это жесткая, безальтернативная спайка поступившего сигнала и мгновенного моторного выхода.
Именно на этот процесс и влияет мутация. При поступлении стимула в мозг, обремененный неотенией, происходит задержка между логическим входом и выходом. Несостоявшейся моторной реакции предшествует возникновение феномена “внешнего мира”. В буквальном смысле это зафиксированный, выделенный системой раздражитель, который не успел разрядиться в действие и потому начал существовать независимо от него. Лишенный мгновенной актуализации, этот сигнал “зависает” в нейросети, занимая в ней место в качестве объекта (ob-jectum — «брошенного перед»).
Так рождается новый элемент — объективный мир, который начинает разрастаться перед гоминидом, экспоненциально увеличивая сложность до того стабильной и замкнутой биологической системы.
Машины подражания
В прошлом разделе по сути был описан механизм геленовского Mängelwesen — существа, лишенного инстинктов и способности приспосабливаться. В действительности “ущербность” человека проявляется не просто в том, что он не может выработать адекватный природный ответ, а в том, что он физиологически выпадает из среды. По логике естественного отбора подобное существо должно было немедленно погибнуть, а мутация — не закрепиться. Но что пошло не так? Почему эта, на первый взгляд, фатальная характеристика выжила и определяет нас по сей день?
Удивительным образом в синергию с генетической поломкой вступили климатические условия, характеризовавшиеся экстремальной изменчивостью. Для животных с жестко заложенной программой это грозило гибелью: вчерашние правила мгновенно становились неактуальными, а возрастающая сложность среды отсекала привычные стратегии выживания.
И вот в центре этой картины оказывается гоминид — существо, которое ежесекундно наблюдает мир, вбирая его в себя, бесконечно расширяя структуру связей и накапливая аномальный объем сложности, который биологическая система просто не в силах переработать. Чтобы не разрушиться, системе необходимо синхронизировать себя, создав первый и важнейший медиум — смысл.
В прошлом эссе я писал, что подражание первых гоминид своим сородичам носило сугубо утилитарный характер (им необходимо было выжить), но это было упрощением. Да, ген не стер инстинкт самосохранения полностью, однако и этот инстинкт подвергся торможению. Между органическим импульсом к жизни и самим актом бытия возник экзистенциальный “зазор”, закрыть который можно было лишь подставив правильный объект. Подражая животным или более цельным сородичам, первые люди копировали не стратегии выживания — они копировали саму онтологическую уверенность, сам принцип стремления к жизни.
Смысл, извлеченный из этого подобия живому, позволил провести первую системную демаркацию: разделить хаос на вещи, полезные и неполезные для выживания. Так формируется первая, досоциальная структура — системный костыль, заменяющий гоминиду естественное животное бытие.
Но по иронии судьбы именно этот костыль становится ультимативным инструментом в изменчивой саванне. Подражая чужому принципу жизни, гоминид расширяет свои границы: он вносит в систему маркеры, которые доселе не являлись для него видовыми. Он видит, как адаптируются другие организмы, и применяет к этому банку наблюдений ту самую базовую операцию различения.
Начинается спиральная гонка, отражающая специфически человеческий подход к окружающей среде. Пока животные адаптируются к изменениям биологически, человек наблюдает за их адаптацией и начинает ей подражать. Различные объекты, попадающие в этот банк данных, выстраиваются в семантические цепи. Это объясняет логику создания первых орудий труда: они возникают не как гениальная «идея», а как связка последовательных подражательных различений, расставленных в поле смысла.
Человек не изучает, не создает и не синтезирует creatio ex nihilo — он лишь подражает процессам, связывая хаос этих подражаний в цепочки, принцип построения которых он также берет из подражания. В хаотичных климатических условиях эти элементы наслаиваются друг на друга, образуя системную семантику. Стремясь закрыть внутреннюю пустоту, индивид запускает процесс, известный как мимесис: он использует подражание для генерации смысла, а смысл — для редукции невыносимой сложности мира.
Здесь необходимо оговориться: это абсолютно неосознанные процессы. В действительности индивид ничего не «использует» и не «решает». Всё происходящее проистекает из фундаментального физического принципа, характерного для всех без исключения систем, — стремления к упорядочению (сопротивлению энтропии). В сухом остатке антропогенез был не случайностью и не альтернативой развития, а прямым воплощением жесткой системной причинно-следственной связи.
Икона
В процессе накопления подражаний человек неизбежно начинает подражать другому человеку, его деятельности, его объектам. Ультимативная смысловая логика дробит эти подражания на полезные и бесполезные. Так рождаются подражательные модели, обладающие наибольшей адаптивной стоимостью — иконы (от платоновского «эйкон» / εἰκών).
Почему здесь уместен этот античный термин? Обратимся к диалогу «Софист», в котором Платон вводит данное понятие, разделяя искусство создания образов на два пути. Первый путь он называет эйкастическим искусством: «Это бывает тогда, когда кто-либо, в длину, ширину и глубину сообразуясь с пропорциями образца... воспроизводит точный его отпечаток». Эйкон — это истинное, объективное подобие, стремящееся к математическому совпадению с оригиналом. В логике нашего текста это утилитарная копия копий, идеально вписывающаяся в смысловое различение.
Отличным примером иконы служит феномен ашельского рубила — форма каменного топора, которая появилась примерно во времена Homo erectus. По своей сути это сложнейшая копия копий, требующая последовательного процесса производства и представляющая собой образцовый подражательный объект. И что парадоксально: изобретенное однажды около 1,7 миллиона лет назад, оно не изменяло своей формы на протяжении 1,5 миллиона лет.
Полтора миллиона лет люди наблюдали и подражали сородичам, в точности воссоздавая один и тот же концепт, не внося никаких инноваций. Даже несмотря на то, что за это время они переселялись по всему земному шару. Ашельское рубило можно найти и в Африке, и в Европе; ему может быть миллион лет, а может быть и триста тысяч — это все еще будет ашельское рубило.
Происхождение этого феномена, до сих пор удивляющего ученых, отлично объясняется миметической структурой сознания. Как только копия идеальным образом вписывается в смысл, она теряет всякую нужду в изменении. Идеально вписанная в смысл копия и есть эйкон — производная многократного однообразного подражания. Люди делали такие тысячами, складывая в огромные кэши. Сам процесс производства идеальной копии, вероятно, и был для них воплощением осмысленности.
Первый человек мыслил иконами. Это было производной сильнейшего влияния мутации, требующей жесткой статики в копировании и конструировании смысла; это служило отличным стабилизатором системы сознания. Однако именно эта стабильность и не роднит нас с тем первым человеком. Строго говоря, он не наш прямой предок, а скорее один из тех, кто вложился в то, что мы сегодня называем человеком.
Итак, полтора миллиона лет происходит воспроизведение идеальной, но статичной копии. Вместе с этим племена перволюдей расселяются по Земле и скрещиваются с другими популяциями. Важно помнить, что природа — это тоже сложная и закрытая система, которая своеобразно раздражает систему сознания через строгое подчинение своим законам. Стремясь редуцировать сложность, возникающую от устоявшихся мутаций, биосистема следует закономерностям популяционной генетики, выравнивающей проявленность мутационного признака согласно кривой Гаусса.
В центре такого распределения неизбежно окажутся гибриды — особи с выраженным влиянием SRGAP2C и при этом с достаточно сильной лимбической системой, позволяющей максимальным образом компенсировать когнитивную задержку. Скрещивание производителей икон (лишенных всякого развития копировальных автоматов) с более инстинктивными сородичами привело к тому системному компромиссу, который выравнивает обе неопределенности: высокую адаптацию подражателей и стремление к экспансии и размножению, присущее животным.
Тут снова важно оговориться, что «чистых подражателей» и «чистых животных» в реальности, скорее всего, не было; это лишь абстрактные модели для демонстрации принципа. В реальности выраженность признаков варьировалась, но маловероятно, что она оказывалась на самых краях обеих границ.
Итак, лимбическая система возвратила остатки биологического контроля, но при этом навсегда осталась запертой в тормозящей структуре, которая могла выделять этот животный драйв как объект и подчинять его смыслу. Именно этот дуализм окажет фундаментальное влияние на Икону, навсегда трансформируя ее в нечто иное.
Идол
Описывая искаженный эйкон, Платон вводит второе понятие — эйдолон (εἴδωλον). Чтобы объяснить его суть, философ приводит в пример создание огромной статуи, в которой человеческие пропорции намеренно деформируются, чтобы зрителю снизу открывалась более эстетически гармоничная картина. Если бы скульптор сохранил истинные пропорции, статуя казалась бы уродливой. Платон определяет эйдолоны как образы, «которые, оставляя в стороне истину, создают в изображениях не действительные пропорции, а те, которые только кажутся прекрасными... Это мы называем призраком (эйдолоном)» («Софист», 236a–c). В своей сущности эйдолон — это результат прямого влияния аффектов и страстей на восприятие реальности.
С приходом эйдолона эпоха ашельского рубила закончилась. Орудия труда стали производиться с неадекватными (с точки зрения утилитарности) пропорциями, обретать самую разную форму и украшаться резьбой или охрой. Это искривление оптики переносится и на наскальную живопись: из изображений реальных животных начинают формироваться химеры, а форма приобретает самые разные воплощения, включаясь в банк копий. Совершается нечто совершенно удивительное: рождается искаженная копия искаженной копии. Формируется, по своей сути, первый симулякр. Наслоение искажений приводит к тому, что оригинал восстановить становится и вовсе невозможно.
Но та утеря оригинала, которую Платон рассматривает как роковую философскую ошибку, на самом деле становится мощнейшим драйвером биологического и культурного развития. Лимбическая система «раздражает» процесс математического копирования, придавая объекту специфическую форму, формируя точку зрения (перспективу). Сообщества, проживающие друг с другом достаточно долгое время, проводят всё то же смысловое разграничение: какие формы искажений (эмоций, страхов, реакций) полезны, а какие вредны.
Именно на этом этапе возникает концепт «Другого», которым, по иронии эволюции, оказывается тот самый «чистый» подражатель. Существо, не производящее искажений, не имеющее собственного лимбического драйва, воспринимается гибридами как радикально инаковое. Его пустой взгляд вызывает животный ужас. Оно воспринимается как больное, как подменыш, вредящий выживанию стаи, и методично уничтожается. Палеоистория полна примеров таких первых геноцидов, где базовая операция различения получает свое самое мрачное воплощение — насилие.
Но парадокс эйдолонов заключается в их постоянной изменчивости: каждый член сообщества немного отличен, в каждом присутствует своя доля лимбического искажения. Накапливающиеся различия снова экспоненциально увеличивают сложность, которую уже нельзя редуцировать через древний смысл прямого физического выживания. Новый виток этой накапливаемой сложности порождает феномен структурной дифференциации. Постепенно из единого смысла выделяются различные категории дистинкций, аналогичные базовому классу «свой/чужой».
Параллельно объектом наблюдения становится и сама динамика этих изменений. Искажения превращаются в собственную семантику — банк смыслов (культуру), к которому новому члену стаи нужно «подключиться», чтобы актуализировать те лимбические реакции, которые обозначены группой как верные.
Так социальность делает шаг к усложнению, проявляясь в том феномене, который позже назовут родоплеменным строем. Кровная связь остается важнейшим интегрирующим фактором, так как генетическое родство напрямую гарантирует схожесть лимбических искажений (у родственников эмоциональная оптика очевидно синхроннее).
Замыкает эту цепь появление идолов в буквальном, религиозном смысле. Первичный аниматизм можно понимать как точное копирование поведения успешно выживших животных, но именно наблюдение за схожестью искажений (своих и чужих) порождает наполнение животных «искаженным» смыслом. Наборы человеческих аффектов начинают приравниваться к повадкам зверей. Сложность сигналов лимбической системы вновь редуцируется через уподобление животным, что позволяет построить первый интегративный социальный институт — Тотем. Тотемизм становится почвой для формирования табу, а табу — первейшей социальной структурой, регулирующей насилие и влечение.
Таким образом, возвращение в уравнение жизни лимбической системы и ее предписанных путей — с градацией их выраженности — окрасило эпоху точных копий (Икон) в оттенки бесчисленного множества искажений (Идолов). Был запущен процесс бесконечного накопления сложности, который привел к структурной дифференциации медиумов и формированию чистой, автопоэтической социальности.
Великий образ не имеет формы
Вся прелесть эйдолонов в том, что они лавинообразно порождают все больше и больше форм искажений, наполняя банк объектов бесконечным усложнением. И эта же движущая сила не может быть редуцирована через старые медиумы, это бесконечное расширение необходимо направить, придать ему смысл. От эпохи икон у человека остается тоска по тотальной определенности, по наличию универсального копирования, означающего выработку иконы — тотальной копии, после которой не нужны будут иные.
Создавая эсхатологию, люди подражают не только гибели как таковой, они создают концепт тотальной и окончательной смерти, подражая тотальной смерти иконы, которая была у них до. Эта копия копии, по своей сути являющаяся симулякром, встраивается как аттрактор смысла, придавая процессу накопления искажений не просто протяженность, но и конечность.
Именно эсхатологические представления соотносят и организуют то новое пространство смыслов, в котором внезапно оказываются люди. Из пространства неопределенной, хаотической и лишенной смысла природы сознание “переезжает” в искусственный умвельт — в тот самый жизненный мир, ограниченный и направленный. Редуцируя его сложность, люди уже начинают применять медиумы языка, культуры и прочего; с этого момента заканчивается предыстория и появляется общество.
Оно характеризуется важной чертой: существо, родившееся и воспитанное в обществе, подражает его смыслам, то есть, чтобы стать человеком, оно должно быть рожденным и выращенным в нем. Человек перестает напрямую подражать только миру природы, он концентрирует свое внимание на социальности, а затем через призму этого скопированного смысла смотрит уже на природу.
Потребность в иконе и невозможность ее производства в мире эйдолонов в будущем станет причиной поиска объективности и формирования того, что мы назовем научным взглядом.
Номотетика и идиография
Мне кажется важным закончить это эссе демонстрацией того, как исторически это сосуществование форм копий пронизывает суть всех вещей. Я не буду дублировать тезисы из прошлых эссе про фрактальность и природу языка, поскольку считаю их самостоятельными целостными продуктами, стоящими внимания.
Куда важнее обратить внимание не просто на то, как появились вещи, а как цепи эйдолонов, стремящихся к эйкону, выстраивали развитие социальных явлений. Для меня хрестоматийным примером является история возникновения рунического алфавита. Будучи по своей сути адаптацией римского алфавита, который был эйдолоном финикийского, который, в свою очередь, был эйдолоном египетского, рунический алфавит внезапно делает то, чего не было в римском — возвращает буквам индивидуальное значение. Римляне переняли алфавит от греков, которые не могли расшифровать значения финикийских слов, поэтому просто называли буквы так, как удалось скопировать (алеф — альфа). В то же время германцы, в своей повседневной жизни чаще опиравшиеся на инстинкты и привыкшие прислушиваться к ним, вытащили из алфавита то искажение, которое там всегда и было, дав каждой букве конкретный смысл.
В этом, на мой взгляд, кроется забавная похожесть на то, как позднее кантианство делит способы научного познания на номотетические и идиографические. Достаточно лишь посмотреть, к чему стремится тот или иной ученый: создать эйкос, точно отражающий процесс, или же эйдолон — подражание с определенным лимбическим смыслом.
Забавно и то, как сегодня многие говорят о преодолении человеческого и построении концепции пост-людей и даже компьютеризированного сознания. Киборгам современности, кажется, не приходит в голову, что в машинной плоти окажется заточен не вознесенный человек, а лишь Homo erectus с очень странным ашельским рубилом…
Предыдущий текст
Ещё по теме
Викарные машины, мемы и фрактальность истории
“У меня нет рта, но я должен кричать” – шум как первоязык
Список литературы
- Виндельбанд В. История и естествознание
- Гелен А. Человек. Его природа и положение в мире с.
- Жирар Р. Насилие и священное
- Икскюль Я. фон. Прогулки по мирам животных и людей
- Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории
- Матурана У., Варела Ф. Древо познания: биологические корни человеческого понимания
- Платон. Софист
- Спенсер-Браун Дж. Законы формы
- Charrier C. Inhibition of SRGAP2 Function by Its Human-Specific Paralogs Induces Neoteny during Spine Maturation
- Dennis M. Y. Evolution of Human-Specific Neural SRGAP2 Genes by Incomplete Segmental Duplication
- Matzinger P. The Danger Model: A Renewed Sense of Self
- Meng X. Brain developmental and cortical connectivity changes in transgenic monkeys carrying the human-specific duplicated gene SRGAP2C