tobeewitched.

Я уже написал много эссе в рамках цикла, в котором раскрываю свою оптику на вопрос происхождения человека. Их конечной целью является решение вопроса о том, как вообще появилось общество и само явление общества. Суть этих теоретических наработок заключается в поиске непротиворечивой связности между биологическими, психическими и социальными системами, которые в сегодняшней действительности строго дифференцированы, хоть, конечно, и раздражают друг друга (Luhmann, 1984/1995).

Возвращение назад, к нашим предкам — гоминидам, нужно для того, чтобы зафиксировать ту самую точку, в которой происходит первейшая дифференциация. Данный текст является заключительным для всего цикла предыдущих работ и инкапсулирует все предыдущие наработки для того, чтобы сформировать перечень строгих выводов и построить модель первичной дифференциации.

В дальнейшем я буду расширять отдельные посылки из этих текстов, сверять их с экспертами из нужных отраслей и превращать это в цикл статей, посвященный глобальному переосмыслению целей и задач системной антропологии. Сейчас же очерчивается каркас будущей работы, отдельные моменты которого обязательно будут уточнены.

Эталон и конец копирования

В прошлых текстах уже много было сказано о том, что в основе человеческой деятельности фундаментально лежит процесс копирования, однако оставался неуточненным вопрос, каким образом процесс миметического подражания превращается в использование орудия труда. Этот момент требует прояснения и детализации.

Отличительной способностью проведения различения (Spencer-Brown, 1969) становится возможность копировать вещи не в целом, а по отдельным частям, вплоть до процесса. Специфика неприспособленности человека к его окружающей среде (Gehlen, 1940/2004) отлично демонстрируется в его основном орудии — рубиле. Современные исследования говорят о его фундаментально прикладном значении — разорвать толстую плоть, которую примат своими обычными зубами пробить не может (Toth & Schick, 2019).

Наблюдение за тем, как древний хищник разделывает зубами свою добычу, а также сбор этих зубов позволяют вычленить из окружающего мира процесс «разрывания плоти», уподобление которому требует дополнительного элемента — клыка. Отсутствие такого органа у человека вынуждает искать в окружающей среде «протез» — элемент, способный обеспечить недостающую для воспроизведения процедуры функцию. Накопление сколов формирует узнаваемый утилитарный образец, при этом достигается предельная степень копирования, функция закрепляется как постулат, после чего производится ее точное воспроизведение.

Благодаря введению мимесиса также может быть объяснен процесс воспроизведения инструмента. У древних гоминидов не было школ, был примитивный язык и отсутствовала письменность. В то же время невозможно, чтобы один индивид заново проходил весь цикл наблюдения-копирования. Основу преемственности составляет как раз наблюдение за изготовлением орудия. Пока один примат мастерит рубило, другие окружают его, имитируя деятельность, после чего происходит смена ролей, до того момента, как не будет отточено идеальное зеркальное копирование друг друга.

Таким образом, труд существовал исключительно в коллективной форме до того момента, когда произойдет смешение видов и формирование первичной самости. Эти цепи копирования были важнейшим условием выживания племени и обеспечивали ту самую «одинаковость» орудий, которая наблюдается в ашельском рубиле (Clark et al., 2024). Экстериоризация органа (Leroi-Gourhan, 1964) сопровождается внесением его в цепи копирования, а племя приобретает свою первичную семантику, основанную на сиюминутном наблюдении.

Тем не менее подобная механика ставит под удар выживание племени — прерывание цепи повторений грозит остановкой производства орудия, а неспособность индивидов носить долгосрочные знания о процессе производства может в одночасье привести к невозможности развернуть его снова. На многих стоянках древних людей находят огромные рубила, которые по пропорциям в точности соответствуют малым, но при этом функционально непригодны из-за своего веса. До этого момента было крайне трудно объяснить их появление, так как анализ показывает, что они не использовались по прямому назначению (Méndez-Quintas et al., 2018).

Но если обратиться к природе копирования и воспроизводства, становится ясно, что такое рубило выступало эталоном, по факту замещая другого, позволяя сфокусировать свою деятельность вокруг его точного повторения. Эти рубила служили первым человеческим учебником и инструкцией, значительно усиливая устойчивость цепей копирования. Такая роль обеспечила их центральное место в лагере. Де-факто эти изваяния ещё не были фетишем, так как выполняли сугубо функциональное назначение, однако после многолетнего скрещивания с иными гоминидами и возникновения субъектности именно эти изваяния станут предтечей мегалитов. В подтверждение этому можно привести недавние находки, которые воспроизводят всё то же рубило, однако в его центре появляется след ископаемого. Рубило построено строго относительно рисунка, демонстрируя первичную форму искажения копирования.

Такие археологические свидетельства, с виду незначительные, отображают тектонический сдвиг в сознании, а следовательно, и во всей жизни, окружающей первого гоминида. Огонь, в чем я соглашаюсь с Г. Башляром (Bachelard, 1938/1968), служивший для отпугивания хищников (в том числе и луркеров) (Bellomo, 1994), начинает объединять вокруг себя не копирующих друг друга субъектов, а отдельных и уникально искаженных протоиндивидов. Мир, в котором царило всеобщее равенство через абсолютное неразличение, в одночасье разрушается.

Уход в лес

Биологически смешать два вида с противоположной логикой в одном существе очень сложно: чтобы это сделать, необходимо произвести дифференциацию этапов развития живого организма; именно эта особенность начинает отличать потомков нового поколения — неандертальского человека, у которого появляется полноценная подростковость (Rosas et al., 2017). Период взросления растягивается, а вместе с тем и формируется мощнейший каркас для перестройки психики.

Схема «ребенок — подросток — взрослый» становится универсальным инструментом развития заложенных биологических моделей и поиска их примирения. Ребенок зависим от социума, предельно несамостоятелен и строит свое поведение на воспроизведении паттернов взрослых; подросток же обнаруживает в себе буйное эго, которое подпитывается гормонами и стремится к яркому, активному самовыражению. Проявляется та черта, которая напрямую происходит из бытия засадного хищника — использовать другого, чтобы определить себя. Копирование сменяется подражанием, а внутри идет безумная война за идентичность.

Содержать таких индивидов у костра становится смертельно опасно: они создают повышающуюся сложность и не способны к подчинению через стандартные механизмы контроля. Кроме того, в них просыпается природа существа, которое по своей сути было противником огня. Эти черты запускают новую цепочку копирования, но уже искаженного. Подобно своему засадному предку, который к этому моменту или уже вымер, или превратился в реликтовый вид, молодые люди изгоняются в лес.

Исследования подтверждают: подростковость на уровне онтогенеза связана с синаптическим прунингом, всплеском тестостерона, отвечающего за агрессию, и появлением ночной активности при сбитых циркадных ритмах (Rosas et al., 2017). При этом Триверс и Бейтман отмечают формирование строгого гендерного разрыва: самка является слишком важным для выживания племени ресурсом, потому изгнанию подлежат именно мальчики (Bateman, 1948; Trivers, 1972); таким образом, это правило только сильнее усиливает специфические биологические черты, нужные для выживания во враждебной среде (Choi et al., 2022).

Весь процесс есть миметическое искажение древнего воспоминания о похищении луркером совместно с приобщением к его образу жизни. В истории остались следы этого изгнания; мало того, фактически именно они положили начало самому процессу инициации и переходу во взрослость для мужчин (Anthony & Brown, 2017). Известное явление мужских союзов имеет свои аналоги во многих культурах и является универсальным тропом.

Примечательны описания этих изгнанных групп подростков. Так, Тацит, описывая молодежь племени гариев, прямо указывает на то, что они выбирают для своей активности глубокую ночь, красят свои тела сажей и пеплом и уподобляются животным. Те же мотивы мы находим и у современных африканских племен, которые также изымают подростков из социума, окрашивают их тела белой глиной и оставляют выживать в дикой природе.

Воспроизведение паттерна уже не строго функционально: оно приобретает символический, искаженный и сакральный смысл, отражая не выполнение конкретной функции, а сопричастность с определенным опытом, переживаемым на индивидуальном уровне.

Подросток оказывается в состоянии лиминальности: он, по сути, расположен между чистым зверем и человеком (Willerslev, 2004), и это состояние имеет логическое, даже математическое объяснение. Чтобы понять границы понятия, согласно логике Спенсера-Брауна, нужно выйти за его границы (Spencer-Brown, 1969). Чтобы понять всю совокупность человеческого опыта, нужно стать не-человеком. Таким образом, изгнание играет для племени не только роль снижения сложности, но и дополнительного определения границ.

Уподобляясь окружающей среде, мужчины собираются в стаи; они учатся отличать себя от животных через уподобление им, но с сохранением своей социальности; они учатся сдерживать свои порывы путем вполне себе фатальных ошибок и подражания.

Однако племени они нужны обратно; но каким образом их интегрировать обратно в зону костра, если они уже достаточно адаптированы к жизни вне его? И тут мы вспоминаем про половое разделение. Все это время изгнанные самцы переживают огромное сексуальное возбуждение, которое не может быть удовлетворено ресурсами дикой природы. Именно на этой стадии появляются перверсии, такие как садочное поведение (Shilton et al., 2020) или возникновение фетишизма: как отмечают исследователи, либидо просто переключается на отдельные черты, отдаленно напоминающие объект вожделения (Quintana et al., 2022).

При этом индивиды обладают невероятной степенью искажения, а значит, это выливается в иерархическую проблему взаимного желания, описанную Р. Жираром (Girard, 1977). Изгнанные в юности, последним объектом своего вожделения они мнят не ровесниц, что ещё не являлись половозрелыми самками, а своих собственных матерей. Секс — мощнейший стимул, возвращающий самца обратно в племя, а его получение завершает процесс инициации.

Удивительным образом эта модель закрепляется биологией. В отличие от приматов, у которых эструс выделяется только в сезон спаривания, человеческая самка сохраняет сексуальную привлекательность все время (Davidian et al., 2022). То есть секс претерпевает трансформацию, добавляя к себе функцию привлечения и удержания, а не только продолжения рода.

Это сломало структуру животного племени, где есть альфа-самец, ведь теперь оплодотворение самки — прерогатива не одного альфа-самца, а фактически общественная функция. Эксклюзивный в племени секс становится фундаментом, который закрепляется другой сопутствующей трансформацией у мужчин. После коитуса у них начинает вырабатываться вазопрессин, который на уровне биохимии переключает наступательную агрессию охотников в охранительный режим, заставляя их защищать отпрысков, которые, в связи с круглогодичной доступностью самки, фактически являются общими для каждого (Walum et al., 2008; Ferris & Albers, 2017).

Этот идеальный, ещё биологический, но уже и протосоциальный механизм должен был идеально балансировать новую итерацию гоминид. Но у него есть один скрытый фактор, который приводит к тому, что неандерталец постепенно скатывается к вымиранию.

Первая дифференциация

Исследование 2016 года захоронений неандертальцев показывает важную тенденцию — семьи неандертальцев были небольшими (до 60 человек) (Skov et al., 2022), а накопленный от инцеста мутационный груз снижал их биологическую приспособленность на 40% относительно человека разумного (Harris & Nielsen, 2016; Vaesen et al., 2019). При всей идеальности такая модель вела к неизбежной инвалидизации и вымиранию сообщества.

Приблизительно спустя 100 тысяч лет от появления неандертальцев выделяется иная сестринская линия — Homo sapiens, чьей особенностью становится специфическая адаптация: хотя он и был физически слабее неандертальца, его мозг позволял ему создавать более обширные социальные сети, которые компенсировали его общую более слабую приспособленность. Большая социальность давала больший выбор, а главное, тот факт, что они появились позже неандертальцев, способствовал тому, что плотность населения уже была выше, а столкновения с другими племенами — чаще.

Важно понимать: человек даже в самом разумном варианте принципиально не создает вещи и практики из ничего. Его миметическая природа даже в искаженном и модифицированном варианте требует первоисточника для копии. И у сапиенсов он нашелся. Наблюдая за дикими зверями на такой же стадии изгнания в лес, они лишь скопировали практику похищения невест (Pusey & Packer, 1987). В большом обществе роль матери падает, и потому вожделение к ней было наравне с вожделением к трофею.

Полученная в ходе этого похищения социальная разрядка также превращает сапиенса в оседлого охранителя, однако он или создает свою новую семью, или возвращается в старое племя с уже новым генетическим материалом. Раскопки на стоянке Сунгирь активно это доказывают — найденные там люди не были родственниками (Sikora et al., 2017).

Однако это не отменяет тягу к матери до конца, но наличие выбора создает две альтернативы, одна из которых ведет к процветанию и разнообразию, другая — к болезни и гибели. Возникает первый сугубо социальный парадокс — личное желание сталкивается с вредом для общины. Миметические механизмы толкают на инцестуозность, но биологические условия диктуют ее вред.

Впервые в истории совершается депарадоксификация: биологическая сложность выносится в закрытую среду, выраженную через простейший код «дозволено / недозволено» (Spencer-Brown, 1969; Welsh & Newman, 2025). Впервые у гоминид появляется настоящая социальность — наличие строгого кода, вынуждающего всех членов общины считаться с его раздражением (Luhmann, 1984/1995).

Разгрузка отражается и в символе — формируется архетип Великой Матери (Neumann, 1955), а затем взаимные похищения невест трансформируются в договорную форму, отголоски которой можно наблюдать и в современных брачных ритуалах (Lévi-Strauss, 1949/1969). Это генетическое разнообразие вкупе с наличием первого социума окончательно утверждают Homo sapiens как победителей эволюционной гонки. Они поглощают геном оставшихся видов через похищения, затем фактически становясь единственным представителем рода Homo.

При этом изобретение социума окончательно снимает необходимость в дальнейшей эволюционной адаптации. Столкновение с парадоксом превращается в очередную норму, записанную в коде, а когда код становится недостаточным, он снова дифференцируется. В этот момент антропогенез останавливается и полностью переходит на стадию социогенеза. В этот момент можно выделить отдельно теорию социальных систем, которая продолжает исследование дифференциации уже в социальном смысле (Luhmann, 1997).

Но важно отметить, что в глубине, в додифференцированной эре, остались те самые биологические решения, которые никуда не делись. Сексуальное поведение и фактическая основа института семьи всё ещё лежат в плоскости структурного сопряжения двух систем (Rodger, 2021). При этом в момент, когда социум пытается полностью поглотить брачные отношения, он сталкивается с их разрушением: причина этому — фундаментальная нестыковка платформы, служащей первопричиной возникновения сложности.

Многие годы теория социальных систем нуждалась в этой нюансировке: в системную генеалогию раздражения нужно внести не только семантику (содержание понятий) системного языка, но и семантику системного генезиса (содержание пограничных понятий), которые продолжают раздражать дифференцированные операционально замкнутые единицы по причине их энергетического старшинства и полноты.

Социальные системы — нулевой день

Здесь заканчивается летопись пещер, племен, чудищ в ветвях и миллионов лет подражания; в свою полную силу вступает социальность как новое, абсолютно уникальное явление. Подражание, заложенное в гоминидах, претерпевает феноменальное изменение, поскольку оно может переключаться между целыми слоями реальности, образуя удивительные фрактальные искаженные идолы, которые и станут предметом для изучения всех гуманитарных и социальных наук. Мужские союзы трансформируются в дружины, рыцарские ордена, а затем и в бюрократию, изменившись до неузнаваемости (Weber, 1922/1978; Anthony & Brown, 2017).

Важно понимать то, как работает трансформация понятия времени в этом аспекте; обращаясь к основам конструктивизма, отмечу, что время не мыслится как категория смены режимов, но как накопление искажений базового фундамента. Поэтому я предостерегаю от неосторожной идеи о том, что мы переросли фундаментальные основы, которые описаны здесь. Нет, мы физически не можем перерасти их, поскольку наши нововведения являются лишь бриколяжами и функциональными копиями (Lévi-Strauss, 1962/1966).

Мы усложняем разделение, но каждое усложнение имеет ссылку на додифференцированный первоисточник, который стоит не раньше по линии времени, а выше по энергетической значимости и полноте. Потому, изучая любые социальные отношения и отмечая их специфическую операционную замкнутость, мы обязаны обратить внимание на энергетический вес раздражений от додифференцированных факторов, которые будут превосходить любые дифференцированные (Luhmann, 1984/1995; Rodger, 2021). Это понимание возвращает в оптику СКТ полноценное влияние психических систем. Мы можем распределять степень раздражения по степени его энергетической значимости и получать глубокую картину динамики границ закрытых систем.

Обращаясь к психологии, психоанализу и даже к структурам воображаемого, которые доселе вступали в противоречие с системным подходом, мы обнаруживаем то, каким образом эти противоречия могут быть сняты (Durand, 1960/1992). Миф как системный продукт есть не просто контейнер семантики, а эмерджентный дамп системы, содержащий системный лог развесовки энергетических потенциалов (Luhmann, 1997). Это всё то же большое рубило, только существующее на символическом уровне порядка, что делает его важнейшим источником для социологии систем.

И при исследованиях лидерства как эмерджентного свойства коммуникации, и в дифференциации политической системы на подсистемы управления и смыслотворчества мы обязаны оставлять во внимании этот аспект энергетической ценности. Одним из таких, к примеру, становится фактор персональной биографии как ирританта для коммуникативных цепочек.

Заключение

Так заканчивается цикл моих эссе про антропологию. В название финала я поставил название последнего альбома группы Coil, который служит эпитафией основателю коллектива Джону Бэлансу, которого его друг в момент раздражения за абсолютно ужасное поведение назвал «неаполитанской обезьяной» но ведь всё дело происходило в Неаполе, где царит европейская культура и невероятный уровень наслоения смыслов. Так и вышло, что посреди древнего величия человеческой цивилизации стоит обезьяна, которая тем не менее продолжает привносить в него свой собственный смысл.

Список литературы