Происхождение человека - главный вопрос антропологии
Главный вопрос антропологии — происхождение человека. Вопрос этот древний, возможно, один из самых древних во всей веренице глобальных человеческих вопросов. И надо сказать, что, несмотря на существующую сложность, мы очень сильно продвинулись в его поиске.
Мы прошли путь от сосудов из глины, вдохновленных божьей искрой, до того, что нашли своих ближайших «сородичей», открыли эволюционные принципы и даже расшифровали свой геном. Однако все это внесло лишь ещё большую сложность. Как так выходит, что мы единственный разумный вид на этой планете? Почему, при такой близкой генетической схожести с шимпанзе, мы столь разны?
Разум, отличающий нас от животных, является камнем преткновения, поскольку мы — единственные носители столь могущественного интеллекта и столь развитого мышления, что просто несопоставимы ни с кем из ныне живущих на Земле биологических видов.
Очевидно, что эволюционисты стремятся описать наличие развитого мозга как биологический инструмент адаптации к среде, в которой существует человек. В рамках этой оптики развитый мозг и аналитические способности — ответ на вызовы, возникающие перед проточеловеком. Однако даже поверхностный взгляд позволяет выявить сразу несколько зыбких пунктов в таком допущении. Прежде всего — уникальность. На протяжении эволюции многие виды развивали нетипичные, специфические черты, однако достаточно часто все эволюционные изменения были конвергентными и выполняли функцию решения конкретной задачи: трубчатые кости для полета, длинная шея для поедания листвы с деревьев и т. д. Развитый мозг же не решает конкретной задачи; он, хоть и полифункционален, в общем-то не заточен подо что-то определенное. Или же?
Арнольд Гелен, один из виднейших социологов и антропологов XX века, определял человека как Mängelwesen — «ущербное существо». Он отмечал, что человек не приспособлен к какой-то конкретной среде обитания: у него нет ни мощных клыков, ни когтей, ни панциря. Он физически слаб и крайне уязвим. А самое главное его наблюдение — влияние инстинктов на человека в значительной степени слабее, чем на остальных животных. Гелен видит в этой специфике стимул для развития; он исходит из того, что именно преодоление этих недостатков и сделало нас такими, какие мы есть.
Но логика природы сурова. То, что не приспособлено, — гибнет или находит свою специфическую экологическую нишу. Отчего бы человеку, как и любому другому зверю, не начать просто искать свой ареал, свое место? Принуждение ущербностью в данном случае выглядит как уж слишком сильное допущение.
Мир суров. Природа сурова. Это не место, где преодолевают, а место, где учатся играть по правилам, которые, к тому же, быстро меняются. За расцветом доминирующих форм следует их вымирание, смена парадигм и образование новых экологических ниш. Специфика человека как раз-таки в том, что благодаря особому случаю он смог это заметить.
Особый случай
А. Гелен отмечает особую черту человеческого — существенное снижение зависимости от инстинктов. Эта мысль требует особенного акцента. Человеческое существо способно задавать вопрос о смысле своего бытия, что недоступно животному. Животное, пусть даже самое разумное, оперирует по программе — инстинкту, который заставляет его выживать, охотиться, убегать, защищаться. Это не страх смерти, а предписание к жизни и размножению.
Если мы посмотрим на человека, то этот инстинкт ему свойственен в значительно меньшей степени. Надо сказать, что это, опять же, не одномоментный процесс. Мы видим тенденцию у млекопитающих в целом, и один из ярких показателей — появление удовольствия от полового акта. Размножение, для простейших организмов мыслимое как само собой разумеющееся, требует дополнительного дофаминового подкрепления у этих видов. (Кстати, очень сильно это выражено у приматов).
Появление такого стимулятора — важное свидетельство того, что эволюционно возникают ошибки, в рамках которых одного инстинкта недостаточно. Дофаминовое вознаграждение за размножение — это костыль, который прижился. Вполне вероятно, что на заре его появления существовали и особи, которые напрочь утратили свою тягу к размножению и, очевидно, вымерли.
Однако что если сам инстинкт жизни, не ее продолжения, а индивидуального существования, выйдет из строя? Что станет с таким существом, которое просто не будет иметь представления о том, зачем ему жить?
В целом, очевидно, оно вымрет. Однако процесс накопления и развития мутаций очень вариативен, и здесь мы можем провести аналогию с тем, как возникло удовольствие от продолжения рода. На определенном этапе возникает компенсаторный механизм, который делает существо достаточно приспособленным, чтобы преодолеть врожденное ослабление инстинкта. Можно предположить, что и развитие мозга стало таким ответом? Однако же, ответ на вопрос о смысле жизни мы с трудом находим и сегодня, не говоря уже о том, что с этим удалось бы справиться существу в самом начале развития сложного мышления.
Природные пути изящны и утилитарны. Как уже отмечалось, эволюционные изменения направлены на выполнение какого-то конкретного сценария. Так что же изменилось у Адама (назовем так первого проточеловека)? Грань между Адамом и приматами очень тонка; по сути, Адам — тот же примат, но в своей специфике восприятия мира он отличается от сородичей. Он не может следовать коду выживания, поскольку в нем он выражен в значительно меньшей степени; по факту, он насыщен лишь рефлексами и отдельными стратегиями, но не целостной картиной. С таким дефектом первый Mängelwesen обречен на гибель, если только он не начнет подражать другим своим сородичам. Место предписанного действия занимает действие скопированное, вместо естественного кода поведения пишется свой собственный код.
Эта уловка требует важной способности — наблюдать. Эффективность такой стратегии, точность соответствия кода будут достигнуты только в том случае, если наблюдение будет наиболее полным и детальным. Такая специфика хорошо вписывается в современные теории мозаичного развития мозга человека: в зависимости от копируемой области требовалось либо развивать объем памяти для сохранения всех ступеней процесса, либо глубину аналитики для более глубинного понимания механизма. Неравномерность поступающей информации и обуславливает мозаичность развития мозга.
Мимесис
Человеческая способность подражать исследуется в философии достаточно давно. Ещё Платон вводит понятие «мимесис», означающее сложную форму подражания. Если говорить грубо, то у Платона оно определяется как подражание подражанию, когда художник описывает какой-то артефакт, который, по философии Платона, уже является копией абсолютной идеи этого артефакта. Это не простое копирование, а сложная форма изменения содержания копируемого в процессе его рецепции, и если Платон видел в этом негативный оттенок, то его ученик, Аристотель, обращает внимание на то, что мимесис является важнейшим инструментом обучения.
Через подражание абсолютным истинам и универсальным законам человек открывает их для себя. Важно отметить, что удачное подражание вызывает чувство катарсиса, что делает мимесис важнейшим условием существования искусства. Уже Аристотель отмечает, что сложный процесс многократного копирования способен создавать уникальные сценарии. Так, именно благодаря мимесису мы можем знать не только как произошла история, но и как бы она могла произойти.
В начале XX века возрождается интерес к осмыслению мимесиса, прежде всего как углубленной формы копирования. Это находит свое отражение в работе Э. Ауэрбаха «Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе», который рассматривает эволюцию литературы как последовательную смену и смешение стилей подражания. Современную ему литературу он характеризовал как воплощение смешения всех стилей мимесиса, существовавших до неё.
Революционной становится миметическая теория Р. Жирара, которая ставит мимесис во главу человеческой мотивации. Он приходит к крайне важному выводу: наше желание не индуцировано объектом, который мы вожделеем, а подражанием желанию другого. Проще говоря, мы хотим того, что хочет другой, и чем сильнее и больше этого хотят другие, тем сильнее хотим этого и мы. Мы не просто направлены на подражание — мы вынуждены вступить в схватку с тем, кого копируем. Это очень важное замечание, которое раскрывает проактивную сущность мимесиса.
Объединим существующие посылки о мимесисе. Мы выяснили, что это сложная форма копирования, позволяющая создавать сложные, самостоятельные нарративы. Эта способность также определяется тем, какой стиль копирования мы избираем, а наиболее реалистичное и сложное может быть получено в процессе смешения стилей. Мы наблюдаем, как сложность подражания напрямую определяет и развитие нашей культуры. В конце концов, мимесис также служит стимулом, генератором мотивации.
И вот вернемся к Адаму. Благодаря подражанию он может размножаться и передавать эту способность далее. Данный признак становится устойчивым для какой-то генетической линии, отделяя ее от первичной группы, а процесс усложнения копирования добавляет все больше и больше аспектов в развитие мозга: увеличивается память, развивается логическое мышление. Мимесис отвечает за исчезнувшую мотивацию к жизни — благодаря тому механизму, который описал Р. Жирар, наш очень дальний предок решил проблему отсутствия стимула: он его заменил сложным процессом копирования.
Таким образом, мы приходим к выводу, что именно мимесис стал тем самым фактором, обеспечивающим развитие головного мозга. Возвращаясь к предыдущему тезису А. Гелена об отсутствии у человека специфического органа для успешного выполнения конкретной задачи, мы приходим к выводу, что такой орган как раз-таки есть: мозг — идеальный орган для мимесиса.
Надо сказать, что эта посылка дополняет идею Гелена, который считал культуру выходом из эволюционной ловушки; скорее, мимесис — это недостающая часть, объясняющая возникновение культуры.
Однако «миметическая революция» привела к крайне интересным последствиям, и нам важно разобраться, почему развитие человека продолжилось и откуда у человека подражающего развилась такая сильная способность к преобразованию.
Umwelt
И снова мы возвращаемся в начало XX века. Теперь мы обратимся к идеям русско-немецкого биолога Я. Икскюля, который вводит в науку новое понятие — umwelt, которое в буквальном смысле переводится как «ареал» или «окружающий мир». Но пусть название не будет обманчивым: umwelt дает особую оптику, благодаря которой можно исследовать понимание ареала совсем иначе.
Идея Икскюля заключается в том, что существует объективный мир (Umgebung), который воплощает в себе всю совокупность явлений и объектов, проистекающих в определенных границах. Это вся совокупность всего на конкретной территории. Однако же существо, находящееся в Umgebung, не воспринимает его целостно; вместо этого оно видит в нем только umwelt — ареал, то есть совокупность объектов и явлений, необходимых для его функционирования.
Животное не заинтересовано во всем многообразии окружающего мира, только в том, что представляет важность для его выживания. В его восприятие входит только то, что сканируется его перцептивными органами и имеет значение для процессов жизнедеятельности.
Активно действуя в своем umwelt, живое существо изменяет его, после чего, используя перцепцию, считывает изменения и на основе анализа совершает следующее действие. Очень близко к пониманию обратной связи в кибернетике, кстати.
Рассмотрим umwelt Адама. Как мы определили выше, его особенностью является значительное снижение или даже полное отсутствие инстинкта «смысла жизни». Соответственно, он не может определить свой umwelt значением, подобно животным. Благодаря своим перцептивным органам примата он видит мир во всем его многообразии.
Для Адама umwelt становится тождественен Umgebung. Подобную особенность umwelt для человека описывал ещё М. Хайдеггер, выводя человека как миросозидающего субъекта. Однако теперь, имея в виду концепцию мимесиса, мы можем детальнее рассмотреть это миросозидание.
Дело в том, что с потерей «смысла жизни» существо оказывается, по сути, в другом мире. Оно становится способным замечать то, чего не видят его сородичи, запертые в рамках функционального круга. «Освобождение» приводит к двум важным последствиям. Во-первых, Адам впервые ощущает экзистенциальный ужас. Он осознает всю глубину этого мира и свое одиночество в нем. Во-вторых, это открывает значительно большее количество сценариев для копирования.
Вероятнее всего, первейшей логикой было, разумеется, копирование сородичей, однако вскоре существо начнет копировать успешные стратегии и у других видов, и даже природные явления. Это требует ещё более сильной способности подмечать, что, в свою очередь, только сильнее стимулирует развитие мозга.
Мимесис выступает и как мотив. То, что сородичи не находят привлекательным, привлекает других существ, а проточеловек вступает с ними в миметическую реакцию, обнаруживая ценность этого объекта.
Ареал человека становится ограничен лишь его способностью подмечать, а развитие мозга значительно расширяет эту способность. Отсюда логически объясняется и прямохождение, и потеря волосяного покрова. Человек больше не сдерживается лесистыми уголками планеты, а значит, нет необходимости специализироваться на навыке карабкаться по ветвям. Температура новых мест отличается от ареала старых приматов, а специфика охоты развивается — в нее вводятся элементы подражания другим хищникам.
Развивается и взаимодействие между индивидами. Появляется подражание самому себе; наблюдающий человек подражает и иным животным, возможно, даже первые идеи социальности он наблюдает у пчел или муравьев.
Однако такое резкое расширение umwelt приводит и к негативному последствию, с которым человеку нужно усиленно бороться. В рамках функционального круга животного нет расширения и сужения поступающей информации, так как каналы и смысл ее получения предопределены. У человека такого нет, и, соответственно, каждый элемент umwelt несет в себе неопределенность. Он тут зачем-то; этот смысл ему нужно придумать, чтобы преодолеть полную неопределенность.
Подражающий человек начинает давать объектам своего umwelt назначение. Падающий с горы камень убил антилопу? Камень нужен для убийства антилоп. А что если он раскололся и стал острым, как клык тигра, и теперь его можно использовать подобно клыку тигра! Вспомним, о чем говорил Аристотель: мимесис, являясь сложным подражанием, способен создавать новые смыслы и альтернативы. Сложная цепочка череды подражания случайностям, которым необходимо назначить смысл, приводит к созданию человеком орудия, а вместе с этим и к рождению технологии.
Сложным подражанием можно описать множество вещей, но картина была бы плоской, если бы мы не брали в расчет некоторые явления и феномены, придуманные человеком, аналоги которым сложно вообразить. Однако же, как мы рассмотрим ниже, появление таких элементов не противоречит, а, наоборот, вытекает из описываемого мной подхода.
Шизофрения и мир
Здесь мы снова уходим в философию XX века, на этот раз обращаясь к психологии, а вернее — к конкретной работе Ж. Делёза и Ф. Гваттари «Анти-Эдип». Важной идеей этой работы является обнаружение производящей силы желания. Если, опираясь на Р. Жирара, мы обнаружили, что возникновение желания само по себе является мотиватором, то здесь мы продолжаем эту тенденцию, определяя само желание как производящую силу.
Развитие социального мира вокруг человека приводит к образованию сложных правил. Появляется символизированная реальность, в которой существует «Большой другой» по Лакану. Вместо предыдущего, свойственного Адаму животного сообщества, стаи, предписывающим становится племя. Однако, в отличие от чисто природной функции, племенному порядку нужно себя навязать человеку, который уже значительно более развит. В такой ситуации становится возможна форклюзия — исключение детерминирующего порядка из сознания индивида. Он уже исключен из животного мира, но не принят человеческим по тем или иным причинам, которые подробно рассматриваются в современной психиатрии. Важно, что непринятие, инаковость приводит к тому, что он остается с расширенным umwelt один на один. Разрушенная картина восприятия приводит к тому, что сознание такого существа оказывается измененным: в нем появляются галлюцинации, вещи, которые видны только ему. Тем не менее для сородичей его бред становился частью их umwelt.
Очень интересно заметить, что подобную связь галлюцинаций и языка отмечает Дж. Джейнс в работе «Происхождение сознания в процессе распада бикамерального ума». В данной работе он предлагает оригинальную концепцию бикамерального ума, присущую древним людям, однако для данного текста важно не это, а наблюдение Джейнса: внутренние голоса индивида с измененным состоянием сознания действительно воспринимаются как команды.
Для существа, в чей umwelt попадает образ сородича, подчиняющегося некоему голосу свыше, возникает необходимость «встроить» это явление, определить его. Так он выводит идею предписания и, главное, копирует поведение шизофреника. То есть возникшее в umwelt новое явление подвергается мимесису, в ходе которого неструктурированный бред превращается в сформулированную систему языка.
Если мы обратим внимание, то подобным образом появились многие «человеческие» вещи, такие как деньги и даже капитализм. В их основе лежит «бред», который процессом мимесиса был нормализован, оттого мы можем находить в таких явлениях как природные аналогии, так и феноменальные начала.
Важно отметить, что такой процесс запускается не только шизофренией: издревле люди практикуют методы по выходу в транс, то есть в измененные состояния сознания, после чего полученный «бред» насыщает umwelt, становясь продуктом для преобразования посредством мимесиса.
И сейчас, когда картина приобретает объем, нам нужно обратить внимание на самые сложные элементы человеческого бытия — социальные структуры: экономику, культуру и политику.
Расцвет мира систем
Итак, мы определили, что umwelt человека близок или даже сопоставим с umgebung. И тут возникает важное замечание: функциональные круги животных в своей сущности являются системами — какие-то проще, какие-то сложнее, — однако это достаточно четкие, замкнутые системы. Проблема человека в том, что он оказывается втянут в систему значительно большего порядка, а главное, в отличие от животного, он не просто включен в систему, он становится наблюдателем первого порядка. Все это время человек рассматривал сложнейшие изменения в umwelt, производил мимесис и запоминал различные исходы.
Однако со временем человек, лишенный каких-либо ограничений в процессе подражания, начинает подражать самому себе. В определенный момент он занимает роль, которую один немецкий социолог определяет как «наблюдатель второго порядка». Человек становится способным строить модели, объясняющие не реакцию umwelt на наши изменения, а нашу реакцию на изменения в umwelt. Благодаря этой способности наблюдение приобретает надзирающую, а затем и регламентирующую функцию. Совокупность коммуникаций и подражаний создает новую систему, в которой существует субъект, — общество.
Социальная система становится синтетическим ареалом человеческого бытия, выходя за пределы племени или рода. Если мы рассмотрим такое изменение в динамике, то заметим, как с усложнением подражания начинает формироваться будущий ареал: от стаи к племени, затем к роду и обществу. Его возникновение — прямое следствие необходимости снизить неопределенность безграничного umwelt; чтобы ее преодолеть, человек создал этот ареал сам для себя. Теперь человеческое не мыслится вне общества, а все явления и артефакты сопоставляются с ним.
Наблюдение же и порождает культуру: от простого копирования — нанесения изображений животных на стены пещеры — до мимесиса системного взаимодействия первого порядка — изображения прямого воздействия на umwelt, рисунков охоты, шаманских танцев и т. д. Затем формируется и копирование на втором уровне наблюдения — формируется рефлексия. Предметом мимесиса становится собственная реакция на изменение в umwelt. Например, фольклорный рассказ о моих ощущениях от участия в охоте. Рассказ такого рода передает именно чувство, причем, опять же, каждый из участвующих в его прослушивании производит собственный мимесис эмоции автора.
Все это приводит и к усложнению системы обмена, которая формируется в известную нам на сегодняшний день экономику. Вероятно, идея денег была бредом, скорее даже идея о взаимозаменяемости ценности, но сам факт их накопления и распределения — такое же явление наблюдения второго порядка.
Системность пронизывает человеческое бытие. Такая многослойность только углубляет процесс мимесиса, приводя к созданию очень комплексных концептов. Человек покинул ареал своих предков и создал собственный ареал — общество. Однако, несмотря на то что системность призвана нейтрализовывать сложность, она же ее и порождает. Совокупность надстроек создает слишком много неопределенности, которая должна быть решена кардинальным образом.
Чудо неолита
Неолитическая революция — феномен, будоражащий сознание всех социальных ученых. Если до этого мы работали с едва отделившимся от природы субъектом, то после нее мы видим того, кто оформился в самостоятельное явление. Неолитическая революция по своей сути — аттестат зрелости человечества. Отчего же она возникла? Был ли это очередной выброс «бреда» в Umwelt или же какое-то иное явление, совершенно иного порядка?
Для понимания этого феномена нам нужно обратиться к существующим племенам охотников-собирателей, ведь они — феномен архаики, избежавший влияния неолитической революции. Антропологи достаточно детально исследуют причину такого избегания. Выделяются экологические, культурные причины. Однако достаточно парадоксально, что многим из представителей этих племен известно земледелие, и они даже могут наниматься на работу земледельцами.
Тем не менее для них выбор собирательного образа жизни обуславливается именно ментальными границами; они описывают свой ареал как динамичное место. И тут кроется важное понимание того, как копирование привело к той революции, которую они избегают.
Прежде всего, сама идея засеивать землю вполне могла произойти из подражания животным, которые закапывают еду на потом, равно как и идея дома — в целом, подражание пещере. Куда важнее, что у человека возникло ощущение границы, которое, мнится, не совсем в животном стиле. Возникшая культура и совокупность предписаний системы вокруг понятия «власть» позволяли устанавливать границы — «свой-чужой», которые в значительной степени позволяли регулировать ещё и брачный процесс, определяя долю экзогамии и эндогамии в группе.
Тут важно снова провести синтез психологии и антропологии. Так, в своей фундаментальной работе «Великая мать» Э. Нойманн определяет культ матери как изначальное, архетипическое начало всей человеческой культуры. И действительно, человек, подражающий всему, что может найти в umwelt, не может подражать лишь акту рождения. Пока человек тесно связан с umwelt, ключевое божество — это природа, породитель всего, мать плодородия и даров охоты.
Однако именно во время неолитической революции происходит ключевое изменение: естественный ареал заменяется новым, общественным. На смену природным факторам приходят социальные, формируется первичный социальный капитал. И теперь роль природного претерпевает резкое изменение. Новому ареалу нужно утвердиться, завоевать свое место.
И в этом смещении претерпевает изменение роль женщины. Появляется классический патриархальный миф о герое, одолевшем природу. Экзогамия теряет статус «обожествления» рода, но сохраняет свое практическое значение, о котором писал К. Леви-Стросс. Вместе с этим возникает отношение к женщине как к «другому» — явление, которое описывается ещё в классическом феминизме С. де Бовуар. Женщина становится тем же атрибутом хозяйства, что поле или домашний скот.
Это открывает совсем иное окно возможностей: новый ареал включает не только всех людей, подобных мне, — он содержит их предписанные роли. Рабы, слуги и властители. Все они сосредоточены в рамках системы подражания; возникает сам принцип иерархии, который есть подражание общества самому себе.
Здесь берут свое начало социальные науки; отсюда, из этого корневища, растут все социальные феномены, вся совокупность знания о социуме, которую мы накапливаем веками. Фактически здесь рождается история как явление наблюдения за подражанием общества обществу.
И, казалось бы, здесь можно закончить эссе, однако один раздел я считаю очень важным, ведь он вносит особый оттенок во все выводы, а главное — парадоксально изменяет сознание.
Расцвет антропоцена и отголоски прошлого
Часто СМИ потрясают новости и заголовки о том, что в древних рисунках или руинах нашли силуэты, напоминающие современные технологии. Многие видят в древнейших текстах описание машин и устройств столь футуристичных, что можно сделать вывод: такое мог написать только человек из будущего. Все это происходит из идеи о том, что человеческий прогресс, словно вектор, устремлен в одном направлении.
Благодаря этому тексту мы можем открыть совсем иной взгляд на вещи. Мимесис был, есть и продолжается в рамках одного и того же Umwelt. Мир, на который смотрел самый первый человек, и мир человека современного будут в общих чертах похожи. Да, для современного человека в глаза будут бросаться антропогенные структуры, но он может легко отфильтровать их в своем сознании.
Мы подражаем одному и тому же миру, и это подражание, совершенно очевидно, будет приводить к неким схожим элементам.
Но… Что если неравенство umwelt и umgebung все же существует даже для человека? Во-первых, мы смотрим на мир иначе, потому что у нас есть инструменты, значительно изменяющие оптику. Наши телескопы и микроскопы позволяют видеть больше, а открытые нами законы — объяснять и выявлять всё больше и больше закономерностей. Отчего же мир не стал понятнее?
Изначально Umgebung обладал важным свойством — энтропией. Чем выше поднимается человек, тем больше открывается. За стратосферой — мрак колоссального Космоса, в глубине атомов покоятся кварки. Куда бы ни обратил свой взор человек — всюду расширение.
Это важнейший стимул для развития: наше стремление подражать всему сталкивается с безграничностью всего. Развитие привело к усложнению и формированию особой эпохи — антропоцена. Он провозглашает торжество мимесиса над функциональностью природы, он обусловливает человеческое как главенствующее.
И… парадоксально, но делает человека одиноким. Антропоцен создает условия, когда новый Адам не обнаружит себя единственным субъектом, способным на мимесис. Для подражания у него уже существует особый объект — человек.
Фактически вся природа ныне так или иначе мимикрирует или подражает человеку. Umwelt потенциального Адама не хаотичен — люди упорядочили его.
Практически любое разумное существо, способное к минимальному подражанию, будет нами приручено. Это, с учетом того что вероятность подобной мутации и без того крайне низка, делает нас единственными в своем роде. Во всяком случае, в рамках досягаемого для нас umwelt. Человек не просто стал доминирующей формой жизни на этой планете — он полноценно колонизировал ее процессом бесчисленного копирования.
Однако в этом пути он повстречал иные формы, с которыми переплелся в тесной конвергенции. Прежде всего это мир технологического, который расцвел благодаря человеку, а сейчас претендует если не на равноправие, то на очень значительное место в новой цифровой эпохе.
Новая эпоха несет новые формы и новые взгляды. Будем ли мы способны подражать и этому?
Список литературы
- Аристотель. Поэтика / пер. с др.-греч. М. Л. Гаспарова. — М. : АСТ, 2019. — 192 с.
- Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе / пер. с нем. А. В. Михайлова. — М. : Прогресс, 1976. — 559 с.
- Гелен А. Человек: Его природа и положение в мире / пер. с нем. А. Ф. Филиппова. — М. : Республика, 2004. — 351 с.
- Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / пер. с фр. Д. Кралечкина. — Екатеринбург : У-Фактория, 2007. — 672 с.
- Джейнс Дж. Происхождение сознания в процессе распада бикамерального ума / пер. с англ. — М. : Рефл-бук, 2004. — 496 с.
- Жирар Р. Насилие и священное / пер. с фр. Г. Дашевского. — М. : Новое литературное обозрение, 2000. — 400 с.
- Князева Е. Н. Понятие" Umwelt" Якоба фон Икскюля и его значимость для современной эпистемологии //Вопросы философии. – 2015. – №. 5. – С. 30-44.
- Луман Н. Введение в системную теорию / пер. с нем. К. Гофмана ; под ред. Д. В. Носова. — М. : Логос, 2007. — 360 с.