Луиджи Руссоло и Уго Пьятти в мастерской шумовых инструментов (интонарумори) в Милане
Предисловие. Ангельский язык
На исходе XVI века, в 80-х годах, великий и уже тогда признанный британский математик Джон Ди задался вопросом о том, можно ли вывести «первоязык» — тот самый, на котором говорил Адам, на котором он же получал указания от Бога. Ди был глубоко верующим человеком, и он был убежден, что вопрос первоязыка — это и вопрос прямого контакта с божественным (актуальная мысль для позднего Возрождения).
Сам математик не был наделен, как он считал, «даром» ясновидения, потому для того, чтобы выпытать у ангелов структуру их языка, он обратился за помощью к человеку с очень сомнительной репутацией, слывшему медиумом, — Эдварду Келли. Вместе они начинают беспрецедентный синтез науки и магии.
Ди со строгой математической точностью организует процедуру контакта, фиксируя всё, что услышал от ангелов Келли, согласно логике научного эксперимента. Являвшиеся медиуму ангелы давали обрывки алфавита и фраз неизвестного языка; в трансоподобном состоянии Келли проговаривал последовательности букв, которые ему показывали.
С большим трудом Ди анализировал эти буквы и разбирал фразы. Часто ангелы, чтобы не «высвободить колоссальную силу» этого языка, произносили фразы задом наперед. Однако годы кропотливой и сложной работы увенчались успехом: Ди и его партнеру удалось получить четкий алфавит из 21 буквы и 19 древних текстов (ключей), написанных на этом языке.
Этот язык математик назвал енохианским — в честь допотопного пророка Еноха, который, по мнению Ди, был последним человеком до него, кому ангелы открыли знание данного языка. Судьба распорядилась жестоко с «первооткрывателями»: Келли, пытаясь обмануть императора Рудольфа II, окончил свою жизнь узником, а Ди, вернувшись на родину, обнаружил, что его поместье и великолепная библиотека были разграблены и уничтожены испуганной толпой, считавшей его черным магом.
В 1603 году на британском троне воцарился набожный Яков I, который лишил ученого всех почестей, защиты и материального обеспечения. Разбитый и лишенный всего, Джон Ди, слывший величайшим умом своей эпохи, умер в тотальной нищете, и место его могилы утеряно и остается ненайденным по сей день.
Казалось бы, на том и закончилась история его изысканий, став поучительной для тех, кто пытается заигрывать с оккультным. Однако след его опытов был настолько существенным, что в 1659 году уже другой ученый, Мерик Казобон, опубликовал дневники Ди с критическими комментариями, с целью разоблачить его находку.
И вот что парадоксально: для человечества в общем не является новым изобретение всяких оккультных, одержимых и прочих языков. Наука объясняет это явление как «глоссолалии» — бессвязные, подобные речи сочетания звуков, произносимые человеком в измененном состоянии сознания. Однако у енохианского было несколько критических отличий от подобного «бредового» языка.
Во-первых, он имеет структуру и четкий алфавит. Глоссолалии состоят из бессвязных, редко повторяющихся звуков, в то время как енохианский обладает собственной фонетикой и стабильной языковой системой. Лингвисты, проводившие анализ этого языка, отмечали его некоторое сходство с родным для Ди английским, однако всё же он обладал и самостоятельной грамматикой, которая стабильно воспроизводилась во всех 19 полученных им текстах. Глоссолалии же, как правило, полностью наследуют структуру языка, носителем которого является бредящий.
До того, как поп-культура сделала енохианский языком для всех сверхъестественных существ, его подхватили мистики и оккультисты, считая этот язык высшей формой магии. Даже запрещенные ныне на территории РФ сатанисты добавили в свою «Библию» все 19 текстов, полученных Ди. В очередной раз история сыграла с ним злую шутку, поскольку сложно представить реакцию столь набожного и богобоязненного человека, как Джон Ди, на то, что он подарил язык врагам Бога.
Сам Ди не мыслил себя магом — весь этот процесс для него был строгим научным экспериментом; он был последователен в установлении правил и провел много часов кропотливого труда, восстанавливая логику утраченного человечеством языка.
Что же, сегодня мы с вами попробуем наконец разобраться, что в итоге получил Джон Ди, как енохианский связан с «первоязыком» (если таковой вообще существует), каким образом возникает, функционирует и развивается язык, и, главное, что существовало до языка и как оно повлияло на его формирование.
Сразу отмечу, что предметное поле этого текста носит социологический характер, и здесь мы прежде всего рассматриваем язык как информационный и социальный феномен, отчего стоит воспринимать этот текст как изыскание новой гипотезы, которая бы объяснила специфику восприятия сообщений посредством различных медиа.
I. Введение. Основные научные взгляды на теорию «первоязыка»
Современная наука тоже задается вопросом поиска первоязыка, но, конечно, с оглядкой на эволюционную логику и отриная богоданность подобного явления. Тем не менее некоторые ученые склоняются к тому, что вполне вероятно могла существовать некая форма «прамирового языка», на котором говорил Homo sapiens до своего исхода из Африки.
Большая часть ученых-лингвистов, однако, скептично настроена к подобным взглядам: язык слишком изменчив, чтобы вообще возможно было восстановить такие длинные связи, и, следовательно, доказать такое утверждение просто невозможно. Основываясь на методах лингвистики, они смогли выделить две большие протогруппы, известные как ностратическая и евразийская, из которых затем отмежевались остальные языковые семьи, однако даже тут степень доказуемости весьма зыбкая.
Определенный прорыв совершил знаменитый философ и лингвист Ноам Хомский, предположивший, что протоязык возник не как словесная конструкция, а как специфическая мутация, создавшая в мозгу человека специальный языковой алгоритм, который и позволил строить сложные предложения. Согласуется с этой гипотезой и то, что в начале XXI века был обнаружен ген FOXP2, который существенным образом влияет на способность человека к речи. Сформировался он около 200 тысяч лет назад.
Все вышеперечисленные взгляды в очень сильной степени соотносятся с витгенштейновской оптикой языкового детерминизма: в ней язык есть «тюрьма для разума», единственное, как может быть сформирована мысль, — это посредством языка. Отсюда мы видим лингвоцентризм — рассмотрение языковых форм как modus operandi человеческого сознания. И действительно, достаточно просто попытаться подумать мысль в неязыковой форме — разве такое может получиться?
Впрочем, стоит обратить внимание, что лингвоцентричность не является корнем всех подходов. Так, теория жестов относит нас к тому, что язык — производная от жестикуляции, которая часто спонтанна и не так системно замкнута, как язык. Проблема лингвоцентризма в том, что он игнорирует то состояние, когда сознание не знает языка: дети, люди на довербальной стадии и т.д. всё же, вероятно, умеют мыслить, и как же они мыслят без языка? И нам легко представить ситуацию, когда мы точно знаем, что хотим сказать, но не можем вспомнить или подобрать нужное слово — мысль есть, но нам нечем ее закодировать.
Для объяснения этой проблемы вводятся различные теории, например, концепция внутреннего языка «ментализа», который затем уже перекодируется в форму выученного человеком языка. Однако же во всех этих теоретических конструкциях слишком силен лингвистический компонент, в то время как игнорируется иная, не менее важная составляющая языка — социальная.
Совершенно очевидно, что язык существует, только когда на нем говорят. Он не может быть несоциальным, поскольку его функционирование, само его бытие — явление взаимодействия между как минимум двумя субъектами. И в связи с этим мне видится очень важным внести эту оптику в основу, в самый фундамент анализа, и рассмотреть генезис языка, равно как и само явление первоязыка, как социальное событие, как артефакт социальной жизни.
И тут, на мой взгляд, нам всем стоит вернуться к тому эксперименту, который проводили Ди и Келли, ведь в конечном счете им удалось сделать что-то уникальное: из взаимодействия друг с другом создать не глоссолалию (продукт единичного бреда или психоза), а именно язык, пусть и искусственный. Однако для того, чтобы понять, как так вышло и почему у данного процесса именно социальная природа, нам надо обратиться к методу, о котором мы поговорим ниже.
II. Снова о мимезисе
В прошлом эссе о природе человеческого сознания я дал подробный взгляд на то, каким образом, на мой взгляд, возникло и функционирует человеческое сознание. Однако же для общего понимания картины введем все определения и смыслы ещё раз — это точно не будет лишним в таком абстрактном вопросе.
Итак, всё начинается с посылки А. Гелена о том, что человек — недостаточное существо (Mängelwesen); он не адаптирован к конкретной среде, и у него нет специфических биологических приспособлений для успешного выживания. Согласно Гелену, это объясняет, почему человек обладает Weltoffenheit (открытостью миру — термином, который Гелен позаимствовал у Шелера).
В свою очередь, мы накладываем на это понимание концепцию Umwelt (ареала) Я. фон Икскюля. И если применить ее к Mängelwesen, то окажется, что как раз невозможность создать операционально закрытый Umwelt, приравнивание ареала к Umgebung (миру всех вещей) и есть причина недостаточности человека. Получается, что именно Weltoffenheit определяет то, почему человек недостаточен, а не является свойством этой самой недостаточности. Человек не может специализироваться к конкретному ареалу, потому что тот по сути бесконечен и многообразен.
В связи с этим единственной стратегией выживания является подражание (мимезис) тем, у кого ареал сформирован, — ближайшим сородичам. Это и дает человеку эволюционную способность, его главный инструмент — способность наблюдать и подражать. На основе этого механизма я строю предположение, что вся человеческая культура и изобретения, как и социум в целом, — это продукт сложного многоуровневого подражания (концепция Р. Жирара), обеспеченный, если выражаться терминами Н. Лумана, наблюдением второго порядка.
Важнейшее место в этой концепции занимает понятие «бреда». Поскольку внешний мир человека бесконечно огромен, то его мозг постоянно находится в переизбытке информации, которая наблюдается. Это приводит к ментальным нарушениям, которые проявляются в виде спонтанного, несвязного, алогичного истечения образов.
К примеру, та же глоссолалия — отличный пример «бреда»: под воздействием стимулов человеческое сознание переходит в измененное состояние, где начинает издавать исковерканные, измененные, но всё еще подобные (потому что человек ограничен подобием) словоформы.
Более подробно об этой концептуальной рамке можно прочесть в этом эссе, для нас же важно выделить несколько тезисов:
Человеческое сознание — универсальный инструмент для подражания.
Поскольку изначально человек не ограничен ареалом, при определенных условиях его мозг может быть перегружен и введен в измененное состояние, в котором изменяется логическая связь между предметами.
Важнейшая отличительная особенность человека — роль наблюдателя второго порядка для всей системы мира.
Вооружившись этим пониманием, вернемся к енохианскому языку, Ди и Келли.
III. Я видел, как сатана падает, как молния
Итак, когда у нас есть вся необходимая теория, посмотрим на процесс создания енохианского языка с точки зрения системной теории. Выделим в этом процессе критические смысловые узлы:
Обсидиановый обелиск, стоящий в центре стола, который Келли использовал, чтобы в нем видеть ангелов, передающих ему знания.
Сам Эдвард Келли, который наблюдал за камнем в измененном состоянии сознания.
Джон Ди — наблюдающий за наблюдателем (Келли), то есть наблюдатель второго порядка, структурирующий «бред» Келли.
Собственно, начнем с главного, с «таланта» Келли. Обратим внимание, что до знакомства с ним Ди пытался сам выйти «на связь» с высшими силами, однако потерпел крах. В те времена, да и сегодня в мистических течениях, считается, что на подобное способен лишь особенный человек, который обладает специфическим даром впадать в так называемый «скраинг» — трансоподобное состояние, в котором он начинает «контакт».
С логической точки зрения, специфический талант Келли заключался в том, что он мог индуцировать измененное состояние сознания и, соответственно, «бред». Делал ли он это сам с помощью каких-то ментальных упражнений или с помощью допинга (как, например, индейские шаманы с помощью аяуаски), не суть важно.
В таком сценарии наблюдал Келли, конечно, не непосредственно кусок камня, а свой собственный бред, который был отчаянной попыткой его сознания структурировать индуцированный хаос перегрузки. В системной теории Н. Лумана есть важнейшее понятие — контингентность, в буквальном смысле «неопределенность». Любая система стремится ее преодолеть, чтобы обеспечить собственную структуру. Сознание Келли как система стремилось преодолеть индуцированную контингентность, продуктом чего является, по сути, глоссолалия — возможно, более сложная, нежели обычно, учитывая специфический опыт Келли как медиума. Так как же глоссолалия стала языком?
Здесь в дело вступает «магия» наблюдения второго порядка, осуществляемая Джоном Ди. Наблюдая за медиумом, он повторял отдельные символы и словоформы; их накопление, очевидно, вызывало неопределенность, которую уже Ди нужно было преодолеть. Только если неопределенность Келли — это неопределенность сознания, то неопределенность Ди — это неопределенность формы, которая редуцировалась (упрощалась) Ди (гениальным математиком) в знакомом ему абстрактном кодировании — смеси языка и математики. Именно это объясняет, почему енохианский имеет некоторое родство с английским: это родство формы упрощения, а отличие — как раз разнородность этой формы с математическим порядком.
Где нужно, ангелы говорили задом наперед, где нужно — они корректировали понимание звучания определенных букв. То есть, по сути, многократное наблюдение второго порядка за бессвязными глоссолалиями Келли и породило язык. Таким образом, с помощью этого опыта мы видим нечто совершенно важное — мы можем выдвинуть гипотезу о том, что природа языка — это продукт наблюдения второго порядка и редукции хаоса через мимесис.
Родился ли язык в голове Келли? Нет. Его сознание лишь старалось редуцировать индуцированный хаос информационной перегрузки. Появился ли язык в голове Ди? Нет. Ди лишь наблюдал, подражал и редуцировал неопределенность из «бреда» Келли. Таким образом, мы понимаем, что язык не есть продукт сознания, а продукт социального взаимодействия (в лумановском смысле) или, если быть точнее, системный феномен, становящийся возможным благодаря многоступенчатому наблюдению и многоступенчатому подражанию.
Это приводит нас к важным выводам. Поскольку многократное подражание и наблюдение есть свойство адаптации к Weltoffenheit, то язык может быть рассмотрен как неизбежная конструкция, возникающая, как только возникает общество, то есть коммуникационная связь, основанная на наблюдении между как минимум двумя «сломанными приемниками» с бесконечным Umwelt.
Но есть и второй вывод. Как справедливо отмечено в начале этого текста, исследователи замечают, что глоссолалии имеют структуру и логику языка носителя. То есть глоссолалии русскоязычного и англоязычного человека будут отличаться. Это и понятно: перегрузка сознания происходит теми смыслами, теми названиями и той семантикой, которая принята носителем. Но это вызывает вопрос: если мы говорим, что язык — это наблюдение второго порядка за глоссолалиями, то откуда взялось «топливо» для них, если структуры языка как таковой ещё не было? Чему подражали те, кто не был носителем первоязыка?
Это отсылает нас к названию эссе: «как кричать, если у тебя нет рта?». И это же позволяет нам взломать лингвистический детерминизм, рассмотрев феномен доязыкового мышления сквозь новую оптику.
IV. Шумография
Вернемся на 200 тысяч лет назад. Если верить гену FOXP2, то именно здесь находится наша остановка, чтобы увидеть тот момент, когда возник мир языка (хотя, конечно, это число очень и очень расплывчато). Перед нами два представителя вида Homo sapiens. Если верить современной науке, то этому виду уже почти сотня тысяч лет. Дадим им имена, пусть это будут К и Д. К может быть шаманом, а может, К просто бредит оттого, что переел странных грибов. Он смотрит в выход обсидиана и видит в нем странное: языки пламени лесных пожаров, крылья неизвестных птиц, но главное — он слышит, слышит и пытается повторить, чтобы справиться с хаосом внутри головы. Но что он слышит?
Шелест ветвей, предсказывающий скорый ветер и возможную бурю, шум ручья, говорящий о доступности воды, крик хищника, предвещающий беду, звук поглаживания шерсти товарища (приматы контактируют между собой именно так). Внутри его бредовой головы все эти шумы сливаются в какофонию, которую он пытается выделить в отдельные звукоформы.
Поодаль стоит Д. Может, он наблюдает за шаманом племени, который, смотря на священный черный камень, видит в нем что-то. Может, К хочет предупредить о внезапном пожаре? А может, так он говорит о том, что камень поведал, что их племя ждет успешная охота? Хаос, стоящий перед Д: ему нужно структурировать словоформы, привязать их к понятным, к копируемым явлениям, и потому Д не просто подхватывает слова, бездумно повторяя за К, — внутри своего сознания он дает им четкую привязку, определяемую тем, чем Д занимается или тем, чего Д ожидает.
И вот охота, и вот она неуспешна, значит, та словоформа, которую услышал Д, означает неуспешную охоту. Он повторяет ее, а за ним повторяют соплеменники. Действительно, легче не показывать трупы убитых товарищей и свои раны оставшимся дома женщинам и детям; куда проще крикнуть ту словоформу, которую услышал у бредящего К Д. Так и рождается слово, которое становится общеупотребительным именно из-за подражания и редукции хаоса. Оно позволяет быть более точным, чем визуальная демонстрация, ведь трупы товарищей могут свидетельствовать и о море (болезни), и о внезапном нападении хищника, а та самая словоформа — это точно неудачная охота.
Именно таким образом рождается язык, именно таким образом он распространяется и функционирует. Он никогда не принадлежит конкретному сознанию, а существует только в социальной сети, в совокупности коммуникаций. Пройдут сотни тысяч лет, и теперь слово «охота» вызовет определенные ассоциации у читающего его, но скажите: разве мы все видим одинаковую охоту?
Дело в том, что как тогда, так и сейчас, язык — это социальный код, но не код сознания. На каком-то этапе наше сознание транскрибирует код сознания в слово «охота», которое позволяет нам редуцировать хаос нашего воображения и доставить сообщение. В сущности, именно это и есть процесс трех селекций, определяющий сущность коммуникации по Луману. Ирония в том, что как древний Д не имел малейшего понятия, что значит словоформа К, так и мы не имеем ни малейшего представления, что значит слово «охота», — мы просто привыкли его использовать, вот и всё.
Это означает, что существует что-то доязыковое — что-то, на чем говорит наше сознание, что-то, что позволяло людям общаться до языка. Ведь язык не создает коммуникацию, а лишь упрощает ее. Нам нужно понять, что это за явления и как их определить. И поможет нам в этом бред К: именно он наблюдал то, что было естественно для него, именно основа первой глоссолалии и есть первоязык. Но ведь, как мы отметили выше, К слышал абстрактный шум…
V. Песнь
Шум опавших листьев, треск половиц, смех, плач — всё это может нам рассказать историю. Проблема этой истории будет лишь в том, что она очень разнородна по смыслу и содержанию: каждый будет воспринимать что-то свое под всей этой совокупностью шумов.
Однако же при достаточном количестве наслоения и расстановке все эти шумы вполне могут с достаточной степенью редуцировать сложность до воспринимаемой истории. Именно эта идея появилась на рубеже XIX и XX веков, как раз когда возникает дискурс о рамках языка.
Знаковой работой в данном направлении становится «Искусство шумов» (L’arte dei Rumori) Л. Руссоло, который выделяет роль шума (именно шума, а не звуков как таковых) как нового способа описания современной ему эпохи. Самое важное — он проводит кодирование шумов по семантизации, то есть способности заставить слушателя пережить определенный опыт.
Надо отметить, что для Руссоло шум — это всё еще имплементация музыки, тем не менее он отмечает и то, что сам по себе шум способен стать источником возникновения конкретного, реплицируемого и семантизированного переживания. Однако сильнее всего эти идеи развиваются у великого документалиста Дзиги Вертова.
Он пытается «увидеть» мир так, как его видит слепой. Шум лесопилки, близость и тональность гудка, шум водопада, звук ветра — они становятся неотъемлемым источником информации, обеспечивающим документальность, то есть точность сообщения. Но Вертов пошел дальше, он начал записывать и монтировать звуки сами по себе так, чтобы они могли рассказать историю: встреча, отъезд, ожидание. Кульминацией всего этого стало «Невидимое кино» — записи без изображений, которые демонстрировались в Ленинградском доме кино. Только звук способен рассказать историю, создать нарратив.
Но есть и более свежий, актуальный и, что главное, популярный пример. АСМР, или автономная сенсорная меридиональная реакция (честно говоря, совсем бредовый термин), — это концепция видео- или аудиоконтента, в которой авторы часто не говорят, а воспроизводят определенные звуковые действия, которые называются триггерами. Тщательно наблюдая за аудиторией, авторы создали пул триггеров, вызывающих определенную реакцию у зрителя. Часто это или расслабление, или странное чувство, называемое «мурашками».
Авторы видео стремятся вызвать именно его, поскольку это монетизируется, однако здесь мы видим логику Вертова. Определенные шумы, записанные и проигранные в определенном порядке, могут вызывать у аудитории (или хотя бы у ее части) одинаковое настроение и реакцию.
И если посмотреть на эту логику через призму бреда двухсоттысячелетней давности, то мы обнаружим нечто замечательное. Древние люди умели рассказывать истории — через шумы. Им не нужен был язык, чтобы изобразить рев ягуара, шум бегущих антилоп и победный вопль охотника. Человек до сих пор умеет «улавливать» шумы, а тогда, когда не существовало фильтра языка, это умение, вероятнее всего, было гораздо сильнее и более ярко выражено.
И тут мы снова видим логику наблюдения второго порядка. Наблюдая за тем, как кто-то копирует свое наблюдение шума, человек создал инструмент, который редуцировал хаос шума. В племени все по-разному шипят, и порой не поймешь, как же условиться, какое конкретно шипение будет принято за шипение змеи. И вот кто-то несет инструмент, который имитирует шипение. Он всегда звучит одинаково, он удобен и практичен, можно всегда понимать, что это шипение змеи, — меньше непонимания. Это рождение музыки.
Проблема шумов — их нельзя записать, древний человек не обладал инструментами Дзиги Вертова. Потому шумы вытесняются словами — более простыми, да и затем ещё и легко кодируемыми в письменность. Слова передают содержание, но без эмоции, создавая хаос: какую эмоцию нам испытывать, как отделить трагедию от иронии?
Потому первичная форма восприятия всё еще нуждается в шумах. Песнь становится древнейшим источником наиболее полной по возможности передачи информации: она сочетает в себе шумы и слова, редуцируя оба вида хаоса. Но за песнью тоже происходит наблюдение, из нее рождается поэзия и вся последующая литература.
Маршалл Маклюэн как-то заключил в основной постулат исследований медиа: «Средство коммуникации есть сообщение» — и вот этот принцип берет свои корни с тех самых шумов. Не важно, что сказано, — большее значение приобретают средства, которыми сказывается.
Но тогда почему же мы предпочитаем мыслить словами? На многие тысячелетия язык стал основой коммуникации социальной системы. Подчеркну, не людей, а именно социума, но, как я писал в предыдущем эссе, финальной стадией развития человека явился его «переезд» в новый Umwelt — социум, который, в отличие от безграничного Umgebung, ограничен, операционно закрыт и не вызывает бесконечного хаоса. Потому мы и мыслим словами: мы просто определяем себя через свой собственный окружающий мир.
Но внутри нас всё ещё совокупность шумов, играющая внутри закрытого черного ящика сознания.