Overwhelmed as one would be, placed in my position.
Such a heavy burden now to be the One
Born to bear and bring to all the details of our ending,
To write it down for all the world to see.
(Растерян, как был бы любой на моем месте.
Какая тяжкая ноша — быть тем самым,
Кто рожден принять и явить всем детали нашего конца,
Записать их так, чтобы увидел весь мир).
— Tool, «Rosetta Stoned»
ГУСТАВ КЛИМТ Даная. 1907
Вечерний свет едва доходил до узкой улочки, оставляя тусклые желтые квадраты затертых окон центром всей разворачивающейся картины. Она шла на подкашивающихся ногах: каждый шаг давался с трудом, каждый вдох был прерывистым, а руки инстинктивно искали стену для опоры. Ее лихорадило, холодный пот ощущался как иней, покрывающий воспаленную, наэлектризованную кожу. Эта болезнь мучила ее давно, но сейчас она всецело взяла власть над ее хрупким телом; неведомая воля помутненного сознания вела ее сюда — на грязную, темную, пользующуюся дурной славой во всем городе улицу.
Вот оно, то, зачем она шла. Желтыми блеклыми буквами на отвратительном зеленом фоне было написано: «САЛОН». Оперевшись со всей силы на деревянную дверь, покрытую остатками кожаной драпировки, она собрала последние силы, чтобы отворить ее.
— Ну и безумие! — женщина с неприлично оголенным бюстом безразмерной формы заливистым хохотом обдала стены старого коридора. — Ты серьезно? Просто просишь поглядеть?
Девушка искусала губы. Ее зрачки были расширены, руки дрожали, а завитые золотистые волосы вздрагивали в такт этой дрожи.
— Я… я заплачу… — неуверенным голосом, тихо произнесла она. — Да, я просто хочу посмотреть, как они смотрят. Как они ведут себя, когда… когда хотят…
— Ну удумала, впервые такое тут вижу. Катилась бы отсюда… — но тут глаза, инкрустированные в старомодный дешевый боевой макияж, зацепились за лиловые купюры, сжатые в тонкой бледной ладошке. — Ты столько готова заплатить?
Девушка кивнула.
— Тронутая… Хотя знаешь, может, кому-то это и вставит, хе-хе, придаст адреналина. Ты же только смотреть?
Снова стеснительный кивок.
В комнате пахло затхлостью — каким-то кислотным, прелым, спертым духом. Она плюхнулась в потертое бордовое кресло возле журнального столика, на котором стояла старая-старая лампа с тканевым абажуром, служившая единственным источником света. Девушка постаралась забиться в угол так, чтобы казалось, будто ее вовсе здесь нет.
Через несколько минут, казавшихся вечностью, тонкая фанерная дверь скрипнула, и в комнату влились два силуэта: пышная, абсолютно нагая женщина с бурой родинкой на конусообразной груди прямо рядом с соском, и грузный мужчина, чей живот был покрыт тонкой бороздой волосков. Он бросил быстрый взгляд на девушку, чинно сидящую в углу.
— А она точно только смотреть? — пробурчал он.
— Да, руками не трогать! — кокетливо произнесла женщина, увлекая гостя в свои развратные объятия.
Скрип старой кровати, тяжелые вздохи, липкие звуки тел — вся комната пришла в движение. Абажур легко раскачивался под ритм ударов. Девушка ощущала, как жар расползается по всему ее телу, как ноги непроизвольно расставляются шире — так, словно она и ее старое кресло готовятся оторваться от земли. Инстинктивно она уперлась пальцами в столик, скребя ногтями по его матовой поверхности.
Мужчина, полностью поглощенный своей страстью, вдруг оторвал взгляд от втоптанного в кровать тела любовницы. Его сверкающий, хищный взор был направлен прямо на изнывающую девушку. Она обезумела от него и намертво впилась в журнальный столик, раскачивая абажур еще сильнее. Пыль, собиравшаяся на нем годами, в золотом свете лампы медленно проплывала между двумя их взглядами, полными отчаянного, бесконтрольного вожделения, оседая на ее длинных, влажных от экстатических слез ресницах.
***
Огромный крытый грузовик со скрипом старых тормозов остановился возле здания кабака, которое завлекало прохожих местами потухшей неоновой вывеской. Грузовик выглядел несуразно, его кабина была настолько непропорционально малой относительно тента, выполненного из тонких стальных листов, сшитых вместе узором заклепок, что напоминала морское чудище, исторгнутое злыми волнами на берег и задыхающееся под своим весом. Сперва из него вышли две фигуры, втаптывая осеннюю слякоть в землю своими массивными сапогами с носами, подбитыми железом. Затем, протянув руку, словно лакей, один из них помог выйти на улицу маленькой девочке, закутанной в изящное каракулевое пальто. Ее голову украшала диковинная шляпка с золотым крестом на кокарде. Чинно эта процессия направилась к заведению; мужчины распахнули двери перед своей малолетней спутницей и исчезли в разлившемся на улицу свете помещения.
Вся эта компания расположилась за разными столами, вызывая удивленные взгляды немногочисленных посетителей заведения, которое явно было популярно вечерами, а не ранним утром, как сейчас. Один из группы, молодой парень, уселся за высокий барный стол у стены и уткнулся в какую-то засаленную многостраничную книгу. Другой, уже зрелый мужчина с лицом, испещренным морщинами и украшенным седыми усами, направился напрямую к стойке, а девочка с удивительным аристократизмом аккуратно повесила пальто и с видимой усталостью уселась прямо у окна, направив свой взгляд на пустынную дорогу.
Владелец заведения жестом приказал молоденькой девушке, обычно стоящей у бара, отойти в сторону и сам встал за стойку, обратив свой взгляд на приближающегося гостя.
— Вы с ребенком в такую рань?
— О нет, это не ребенок, не обманывайтесь видом. Так-то она моя ровесница почти.
Хозяин озадаченно поглядел в сторону девочки, та совсем не выглядела старухой. Однако ее взгляд и впрямь был полон какой-то совсем не детской осмысленности.
— Не приходилось до этого встречать дев, не так ли? — ухмыльнулся гость.
— Так вы из церкви? — удивленно спросил хозяин.
— Именно так. Я Ганс, старший послушник, а там в углу наш спутник Юрель, аспирант. А то Дева Ионна — одна из самых почитаемых дев, между прочим, и по возрасту, и по статусу!
— И сколько ей?
— Пятьдесят три.
Девушка-официантка охнула и прошептала:
— Но она же совсем как ребенок…
— Так устроены девы, они не взрослеют телом, — пояснил хозяин.
— Можете не переживать, ей все равно не надо ничего наливать, первосвященники не пьют, — улыбнулся официантке Ганс. — А я вот выпил бы кружку пенного с дороги. И закуски какой найдите, страсть как мне голодно в такую зябкую погоду.
Он отошел от барной стойки и плюхнулся в массивное кресло у самого большого стола, поставленного в центре кабака.
Через пару минут к нему подошел хозяин, неся в руках большую стеклянную кружку и тарелку с куриными ногами, от которых исходил едва заметный дымок. Он осторожно поставил их на стол и жестом показал своей молодой служанке, чтобы она принесла такое же сидящему в углу аспиранту.
— Вы у нас проездом? — поинтересовался у Ганса услужливый владелец.
— О нет, к сожалению. Мы тут как раз по делу, сюда и ехали из обители.
— Неужели…
— Да, феи. У вас тут, говорят, они завелись. Не слышали ничего об этом?
— Нет, вовсе ничего, ни сном ни духом. Я думал, эта напасть и вовсе исчезла. У нас ведь и городок маленький, и все эти события… Не про нас будто.
— Да, всегда так кажется. Только феи — они ж не только в столичных салонах были. Было бы куда проще, если б они были так избирательны.
— Вы будете их искать?
— Преподобная говорит, что не нужно, что она сама найдется. Так что мы тут у вас посидим, пока это не случится. Думаю, она хочет, чтобы нас скорее заметили: так свидетели сами придут и не придется рыскать по всему городу. В целом, не стоит бояться, пока мы тут, фея не будет большой проблемой.
Внезапно раздался грохот: молодой гость резко заломил руку официантке, выхватил кинжал и распорол им тугой корсет, опоясывающий точеную талию девушки. Юрель впился рукой в ее пульсирующее бедро. Приятное тепло обволакивало пальцы; его тело вплотную соприкасалось с ней, еще сильнее подогревая страх. Он тщательно осматривал ее спину, проводя пальцами по позвонкам в поисках так пугавшего его уплотнения. Но ничего: лишь гладкая кожа и тонкий позвоночный столб, образующий изящный изгиб, плавно спускались к поясничным ямочкам.
— Что вы делаете?! — в ужасе закричал хозяин.
Ганс подошел к Юрелю и одернул его, освободив испуганную девушку.
— Простите его, он еще совсем зеленый. Видит фею в каждой девушке. Опыта еще нет, — он наклонился к официантке, которая старалась закрыть скрещенными руками обнажившееся тело - Ну не пугайся, он не со зла. Не бойся, я тебя защищу.
Аспирант презрительно поморщился.
— Известно, что там, где такой разврат, там всегда феи. Это лишь вопрос времени.
— Бедная девушка, видать, пофлиртовать с тобой хотела, а ты ее так. Ох, бедняга… Ее нужно куда-то проводить и посмотреть, не поранил ли ее этот…
Ганс под самым прозрачным и надуманным предлогом умудрился увести симпатичную официантку, чтобы уединиться с ней. Хозяин заведения лишь грустным взглядом проводил его, ведущего растерянную девушку наверх. Юрель же только презрительно фыркнул, отодвинул пиво от своего стола подальше и снова уткнулся в книгу.
Желая хоть как-то выйти из этой неловкости, хозяин подошел к девочке, которая не одарила происходящую сцену даже коротким взглядом.
— Может, ваше преосвященство чего желает? — спросил он.
— Если можно, налейте воды. «Мне нужно промыть раны», —девочка произнесла это тяжелым хриплым голосом, лишенным всякой детской интонации, и продемонстрировала хозяину кисти рук, перебинтованные старым полотном. — И да, — она громко прокашлялась, и ее голос стал еще суровее, — можно еще новую ткань, пожалуйста.
Мужчина наблюдал за тем, как с осторожной размеренностью и ловкой хваткой юная девушка перематывает ткань на своих руках, кожа на которых была покрыта волдырями и выглядела как наждачная бумага. Он взглянул ей в глаза и увидел там какую-то странную, внеземную отрешенность.
— О дева, что причиняет вам боль, чем бы я мог помочь?
— Я не думаю, что вы можете больше того, что сделали, спасибо. Это… просто следствие того бремени, которое я вынуждена нести. Возраст, понимаете ли.
— Но вроде же…
— Да, обычный человек бы имел тут просто морщины. Но мы, девы, приносим обет и принимаем препараты, чтобы наше тело не запускало процессы гормональной перестройки. Хоть наше тело и не стареет, оно не может само обновляться, потому в конце мы приходим к такому исходу…
— Какой ужас…
Внезапно из-за спины раздался звонкий голос Юреля.
— И вы посмели назвать святость ужасом? Вы вообще знаете, что такое ужас? Вы видели, что гормоны творят с людьми, в рассадник чего превращают? — жестом он указал на верхний этаж, давая понять, что его спутник полностью проиграл битву с гормонами, которую Юрель так отчаянно ведет.
— Но постойте же, разве это… не нормально?
— Что? Да как вы…
Жестом Ионна тут же прекратила монолог вспыльчивого юнца.
— В церкви мы верим, что похоть — это источник, из которого происходят феи. Пыльца, что оседает на телах и превращает людей в чудовищ, всегда обнаруживается в местах, пропитанных развратом. Оттого и мы, девы, лишены всякого полового влечения, чтобы быть защищенными от их чар.
— Да, девы несут великую жертву и направляют нас! Когда общество было патриархальным, когда великие посты занимали мужчины, тогда наша похоть и ввергла нас в руки фей. Но сейчас, сейчас женщины вроде преподобной ведут нас к спасению — прислушайтесь к ней!
— Ох, глупый аспирант, ты думаешь, что мы действительно ведем? Или же ведомы?
— Простите, не понял вас?
— Разве девы всего-то не обслуживают вашу вполне мужскую фантазию о женской чистоте? Желание быть ведомым — это всё еще вполне форма мужского приказа. — Внезапно лицо девочки исказила странная, глубоко печальная ухмылка.
Юреля перетрясло. Он не ожидал такого выпада от своей наставницы и, видимо, совсем не был готов на него ответить. Накопившаяся энергия ударила ему в ноги: он резко подскочил и начал ходить по помещению, будто стараясь убежать от страшной мысли, что вселила в него наставница. Чувствуя, что должен себя наказать, Юрель увидел свое отражение в стекле окна и с ужасом схватился за лицо:
— Отрасли! Брови отрасли!
— Ты думаешь, что это спасет тебя от пыльцы? — ехидно заметила девочка.
— Да, конечно да! О преподобная, разрешите мне поискать цирюльню, я вовсе не хочу подвести вас на задании, а как вы видите, — он снова жестом указал наверх, — положиться можно только на меня. Позвольте мне сбрить брови и бородку, чтобы я мог лучше вас защитить!
Было понятно, что Юрель уже не в первый раз впадал в такой экстаз, и девочку это изрядно измотало, поэтому она усталым жестом показала, что ее слуга волен делать все, что ему захочется. Тот словно на пожар тут же ринулся прочь из кабака и, будто за ним гонится стая собак, озираясь по сторонам, побежал по улице в поисках заветной цирюльни.
И вот из всей троицы в зале кабака осталась лишь она одна — маленькая, но отчего-то величественная и бесконечно грустная. Хозяин спросил:
— И это ваша защита от фей? Пошляк и фанатик?
— Ох, Юрель… ему самому нужна защита. А на Ганса — вы не думайте так, на Ганса можно положиться.
— Мне кажется, если феи приходят от похоти, то Ганс — самая большая из фей!
Девочка засмеялась, но ее смех резко перешел в тяжелый мокротный кашель. Откашлявшись, она сказала:
— Всё это, про похоть, — это для Юреля, которому так сложно держать себя. Ганс-то не из церковников. Вы же вообще в курсе, как всё сложилось? Выглядите вы слишком молодо и, боюсь, знаете о феях только из книг.
— Всё верно, ваше преосвященство, только то, что есть в литературе.
— Ах, тогда понятно…
Она снова отвернулась к окну, отрешенным взглядом встречая вылезающую на утреннюю улицу толпу людей. После небольшой паузы тихим голосом она начала рассказ:
— Я родилась в простой набожной семье, когда ещё была империя. Когда внезапно появился Спаситель, что обещал блаженство, счастье и бесконечное наслаждение, когда вся империя рухнула и начались эти безбожные оргии фей, мой отец отдал меня церковникам, которые перебежали из разрушенных храмов в опустевшие заводы. Сам он, хоть и был набожен — что заключалось в ежедневном поколачивании меня и матери, которую он свел в могилу, — пал жертвой пыльцы и сгинул в тех оргиях, став пищей для одной из этих тварей.
Она снова замолчала…
— Как выглядят феи?
— О, жуткое зрелище, о котором нам сегодня обязаны рассказать… Это что-то вроде паука. У человека из спины пробиваются длинные тонкие ножки, а из центра рассыпается золотистая пыльца — как та, что раскидывал Спаситель на митингах в толпе. Она оседает на глазах, ресницах, бровях и застилает взор. Внезапно человека охватывает такое возбуждение, что он в животном порыве начинает предаваться похоти прямо на месте, не замечая, как разрывает ближнего на куски. А фея своими ножками затаскивает разорванную плоть внутрь, пока обессиленное человеческое тельце висит как безвольное брюшко на этих ногах, разрастаясь всё шире и шире.
— Господи…
— Ганс не был монахом, хах, как раз наоборот. Профсоюзный лидер, он грезил о сломе империи, и вот… обнаружил, как весь его кружок превратился в кормушку для феи. Потому он здесь, и потому я ему доверяю. Видите ли, юный аспирант боится не феи — он боится феи в себе. А что я — в силу того, что мне не присущи человеческие страсти, — что Ганс, разочарованный в своих людях… Эта пыльца для нас ничто. И неважно, какая там похоть…
Сверху раздался девичий смех. Красная и растрепанная официантка быстро спустилась по лестнице и метнула стыдливый взгляд в сторону гостей, юркнув за тряпичную перегородку, отделяющую кухню. Вслед за ней с гулким стуком сапог спустился Ганс. Его маленькие глаза поблескивали, а лицо украшала масляная улыбка.
— А где Юрель?
***
Осенний город обдавало одиноким ветром, который слонялся от стены к стене, неся за собой запах гнилой листвы, грязи и влаги. Улицы были испачканы мягкой грязью, перемешанной с медью опавших листьев. Подошвы тяжелых ботинок Юреля утопали в ней, но он не придавал этому значения. Цепляясь взглядом за каждую вывеску, он лихорадочно искал ту самую надпись.
Почему Ионна с ним так жестока? Почему она не замечает его служения, и что это за слова о том, что всё это — принуждение? Глупая чушь! Как такая высокая, такая важная персона может относиться к Писанию так поверхностно? А этот старый хлыщ… На минуту Юрель остановился. Он представил, как та прекрасная официантка утопает в объятиях этого мерзкого деда, как вздымается ее грудь… Боже… Он опять думает о ней.
Инстинктивно он сделал жест, будто умывается, — его так учили в монастыре. На ладонях была лишь пыль и кусочки перхоти, ни одного маленького золотого семечка. А что, если брови уже проросли? Ведь оттуда их не вычистить. Может, потому он уже так думает об этой девушке? Юрель резко прибавил шагу: да, точно, ему надо побриться, убрать брови — и всё обязательно пройдет.
Спустя час бессмысленных скитаний он уже почувствовал усталость в ногах, как вдруг — заветная вывеска с ножницами и бритвой. Он резко вломился в помещение, оперевшись всем весом на дверь с возвратной пружиной. Все было как в тумане, но вот из большого зеркала на него глянуло это лицо. Он видел его каждый раз, когда брови отрастали и придавали ему выражение воли. Сведенные друг к другу бровные дуги выдавали вспыльчивого, волевого человека дела, которого он всегда стремился в себе изжить. Он даже пытался выжечь их, но они всё прорастали и прорастали сквозь шрамы химического ожога.
Цирюльник удивился просьбе, но, увидев солидную сумму, спорить не стал. Сперва он счищал тонкую черную щетину, пробившуюся за день пути, делая лицо Юреля более детским. Аспирант замечал, что так он больше уподобляется Ионне. Внутренне он успокаивал себя тем, что та вовсе и не должна быть права; главное — она сама несет свое бремя, и ее святость — это не истинность суждений, но истинность дела.
Из внутреннего помещения шмыгнула фигура. Юрель не сразу понял, кто это, но почувствовал, как к его ногам что-то прикасается. Он взглянул вниз и опешил. Тонкая, изящная, настолько худенькая, что, казалось, вот-вот взлетит, она чистила его сапоги, и тут их взгляды пересеклись. Огромные голубые глаза, полные какой-то неведомой страсти… Дрожь, холодный пот словно перескочили с этого взгляда на него самого, и он оцепенел, сжав пальцы на ручках парикмахерского кресла.
Что это? Что с ней?
— Какой красивый молодой господин, мне так приятно служить вам, — сказала она звонким, каким-то совершенно неземным голосом. — Вы, наверное, издалека?
— Да… да, я приехал сюда.
Жестом она отвела руку цирюльника, собиравшегося сбривать брови.
— Отчего? У вас такие красивые брови, такое мужественное лицо.
Во рту Юреля пересохло. Он не мог пошевелиться. Она привстала, опершись одной рукой о его ногу, провела пальцем по языку, а затем — по бровям аспиранта и снова произнесла:
— У вас такое мужественное лицо!
Цирюльник вторил ей, помогая Юрелю встать и снимая с него остатки пены. Она держала его за руку, играя пальцами, и смотрела прямо ему в глаза, снова передавая эту странную энергию.
— Ты так устал. Так устал. Ты так устал хотеть… Пойдем.
Она потащила его во внутреннее помещение, а цирюльник веселой походкой увязался за ними. Как заговорщики, они вылезли из окна и начали петлять по узким переулкам. Улицы становились всё более узкими, вывески теряли цвет, а солнце затягивалось тучами. Она осыпала его поцелуями… Нежность… Она так смотрит на него. Как она смотрит на него? Что это за взгляд?
Как бесконечно этот взгляд далек от того, как Ганс смотрел на ту официантку, как он хотел воспользоваться ею, присвоить… А тут — в этом взгляде есть лишь одно, чистое, настоящее желание. Да что эта дура знает о службе?! Да что ее забинтованное тело знает о призвании?! Вот она, вот она зовет его. Золото покрывает их танец.
И вот они пришли. Яркая, сочная вывеска с надписью «САЛОН», и там — уже много людей… Она гладит его, ее длинные пальцы утопают в его волосах. Женщина с прекрасной родинкой на груди манит мужчин, и несчастный цирюльник, изнеможённый от желания, падает и ползком тащится к заветной груди…
***
Кровавый шлейф тянулся по всей узкой улочке. Бедняга-цирюльник потерял ноги еще на подходе сюда, но, одурманенный, полз с половиной торса, оставляя кишки на углах домов. Ганс пнул лежащие ноги. Уже не раз он видел это зрелище. Мерзкая пыльца витала в воздухе — так хорошо знакомая ему. Он достал сигару и зажег ее; дым и искры тут же взяли в плен пламени летающие золотые частицы. Ганс вдохнул густой дым, наполняя им легкие, прежде чем шагнуть туда — в самую глубь этой ужасной улицы, на стенах которой виднелись кровавые отпечатки рук.
Грязь смешалась с потрохами, а пыльца становилась всё более густой. И тут он увидел его: Юрель сидел прямо на крыльце здания с вывеской «САЛОН». Его ноги были обглоданы, а сам он с обезумевшим лицом выковыривал родинку из практически выпотрошенного тела несчастной женщины.
Он выглядел таким увлеченным.
Ганс окликнул его, но аспирант словно ничего не заметил и продолжал свое дело. Внезапно тень закрыла едва пробивающееся сквозь густые облака солнце. Там, вверху, на огромных тонких ножках, словно на антеннах, висело тело девушки. Из ее спины исходили сотни усиков, цепляющихся за скользкие стены и тащащих в развернутое брюхо куски мяса, смешанного с грязью. Ее золотистые волосы свисали вниз, а изо рта сыпались хлопья золотой пыльцы. Она посмотрела на Ганса и пронзительно завизжала.
Тут же полутрупы, разбросанные по улице, начали тянуться к Гансу. Он вспомнил: всё как тогда, много лет назад, когда по визгу твари его бывшие товарищи, отправившиеся на манифестацию, превратились в такой же безвольный мясной скот. Сомнений больше не было. Он нажал на кнопку пульта, который держал в кармане, и прыгнул в канаву.
Грузовик был припаркован так, чтобы заслонять вход на улицу. По нажатию кнопки его огромный тент начал со скрипом и металлическим лязгом раздвигаться, обнажая то, что было скрыто в этой огромной полости. Металлическая нога с блестящими поршнями с гулким грохотом опустилась в уличную грязь, разбрызгивая ее по стенам. Огромный, слегка неуклюжий шагающий танк, увитый трубками и датчиками, начал свой тяжелый топот по переулку.
Выстрел из орудия — и вот тянущийся к Гансу молодой почтальон с зияющей дырой в брюхе разлетается на куски. Еще выстрел — еще труп, а фея визжит всё сильнее и сильнее.
Ионну сжимали стальные пластины внутри машины — даже ее маленькому телу здесь было невыносимо тесно. Всё тело покрылось язвами и шелухой, а контактные провода били ужасной электрической болью прямо по ладоням. И вот в узкой щели бойницы она видит его. Гигантские щупальца подтащили туловище Юреля к лицу феи, и они соединились в последнем страстном поцелуе…
Рычаг заряжает разрывной… Вращение маховика наводит орудие… Спусковой крючок…
То, что было феей, разлетается над всеми ними, превращаясь в облако золотой пыли, сверкающей в скудных лучах солнца.
***
Грузовик медленно скребся по ночной дороге. Одна фара скудно освещала путь, а тяжелый танк то и дело бряцал в кузове. Ионна лежала, накрытая простыней, на лежанке в кабине. Ее тщедушное тело казалось совсем безжизненным. Место, на котором раньше сидел Юрель, пустовало — лишь засаленная книжка лежала там, подпрыгивая и напоминая о нем каждый раз, когда автомобиль ловил кочку.
Ганс молча сверлил взглядом темноту дороги. Внезапно он прошептал:
— Вот если бы они все… Если бы они все не шли на площади, если бы они не верили в книжки…
Девочка хриплым голосом спросила:
— А ты ее читал?
— Нет, конечно. Что там будет? Унылые догмы про сбривание бровей…
Она засмеялась и снова тяжело закашлялась.
— Это сказки. Сказки о феях. Точнее, то, что удалось сохранить.
— Не понимаю. Зачем он читал сказки?
— Империя существовала так долго, что феи стали казаться сказками. Всё шло к тому, что кто-то должен был решить, будто их и вовсе не было. Ганс, ты понимаешь?
Ганс обомлел в ужасе.
— Однажды кто-то захотел покончить с империей и призвал Спасителя… Что же, чувствует ли он себя спасенным?