Желанный гость
Я рассматривал свое отражение в мутном зеркале лифта. Впалые щеки и небритость, которую уже нельзя было назвать легкой. Как же я себя запустил, но ничего, поправлю это как только смены закончатся. Не знаю, сколько раз я уже говорил себе эту мысль, но было в этом “после” что-то успокаивающее и обнадеживающее, ведь все не так уж и плохо, если у тебя есть планы на какой-то промежуток времени, ведь сложно представить беспокойного человека, у которого есть планы.
Старую, грязную и маленькую кабину трясло. Замаскированный под древесину пластик обшивки местами треснул, обнажая черно-серые внутренности. Наконец кабинка остановилась, встряхнулась и разинула свои двери, изрыгая в сырой подъезд запах пота и испражнений. “Шапрташвый этаж,” - прохрипел давно умерший динамик, торжественно объявляя в полной тишине номер этой лестничной площадки. Я прошел по серому и угрюмому помещению в сторону выцветших бордовых дверей квартир. Где-то хозяева ещё сохраняли на дверях номера квартир, где-то же их можно было узнать только по следам, в которых пыль налетела меньше. Квартира 1852, мой последний адрес перед ночью. Я посмотрел на циферблате электронных часов - ровно 6:30, ещё тридцать минут, и весь этот огромный дом начнет просыпаться на работу. Лучшее время, чтобы застать всех жильцов дома, все опытные офицеры знают об этом, а, если все дома, значит, и можно будет собрать все документы разом.
Я постучался в дверь. На несколько минут застыла тишина, но затем железный лязг открывающегося замка гулом разнесся по коридору. Передо мной в свете открывающейся двери возникла маленькая женщина. Ее голова была мокрой, а сама она была одета в небрежную домашнюю одежду, очевидно, что она не готовилась к моему раннему визиту.
- Майор Чиков. Департамент контроля популяции. Я по поводу извещения, которое мы направляли вам неделю назад.
- Ах да! Здравствуйте, конечно… Не ожидала вас так рано, - женщина провела меня в квартиру.
Она прокричала кому-то вглубь комнат, пока я разувался и доставал бумаги из небольшого портфеля:
- Илона! Илона! Просыпайся по вопросу Лиды пришли.
Илоной оказалась сухонькая старушка, обладавшая невероятно бодрой выправкой. Пока ее внучка Марина, та, что встречала меня на пороге, готовила чай, она излагала мне всю ту суть вещей, за которыми я пришел в эту квартирку. Лида, ее дочь, попала под квоту популяционного контроля, так же, как и все, кому исполняется больше восьмидесяти лет. И в этот раз, она по квоте прошла. Илона вытаскивала все документы, которые уже были заготовлены к моему приходу. Все аккуратно и к месту. И заключение о нетрудоспособности с места работы, и свидетельство от главы района, и медицинские показания – каждая бумажка была готова и подшита в том порядке, которого требовала процедура. “Неужели легкая заявка?” - подумал я. Не часто в нашей работе такое бывает, если уж у людей нет откровенной тяги покончить со всем этим, да и то, редко кто в таком случае концентрируется на бумажках. Мы прошли в комнату к Лиде. Седая старушка сидела в большом мягком и ободранном темно-красном кресле и смотрела телевизор. На экране шло какое-то очередное невзрачное ток-шоу, которые обычно наполняют утренний эфир. Илона подала мне табурет, чтобы я мог присесть и поговорить с Лидой, а Марина поднесла чай, поставив чашку на столик возле кресла. Случайно я посмотрел на ковер, который был покрыт кошачьей шерстью. Это было занятно, так как домашних животных в квартире я не заметил, впрочем, вряд ли это имело какое-то отношение к моему делу.
- Здравствуйте! Я по поводу вашего заявления, которое мы получили; сейчас мы уже собрали все документы, но я должен убедиться, что вы действительно это сами решили, стандартная процедура.
Не успел я заговорить, как в соседней комнате раздался приглушенный голос Илоны, та разговаривала по телефону, в той манере, которая присуща старикам - так громко, что было слышно на всю квартиру.
- Алло! Саидка, привет! Ой, слушай, да я про место, оно же все ещё у тебя. Нет не для меня, ещё не для меня, для дочки. Намучилась бедная, да, конечно, деревянный гроб…
Меня передернуло, за годы службы я не единожды видел подобные сценарии, но все же каждый раз это звучало как-то необычно холодно.
- Я подпишу, конечно, ещё один раз при вас, как положено, - тихим голосом сказала Лида.
- Вы уверены? - своим тоном я попытался намекнуть ей, что все зависит не только от решения ее родственников.
- Вы не помните, когда по телевизору был Норкович? И как тут бегал Андрей Седьмой?
- Андрей Седьмой? - недоуменно переспросил я
- Семь раз мы брали котенка, каждый раз называли Андреем. Вы поймите, я просто… устала, - жестом она попросила у меня заявление об эвтаназии, на котором стояла уже одна подпись перед подачей заявления, и вот, спустя месяц после подачи, нужно было поставить вторую, чтобы закончить процесс.
Я забрал заявление и положил к остальным документам.
- Может вам нужно ещё время подумать все-таки?
- Нет, покурить, я думаю, и так успею.
Я встал с табуретки, оставив чай нетронутым, и направился к выходу. Мне хотелось, как можно скорее, покинуть это место, так всегда бывает, когда все документы собраны и просто хочется уже завести эту заявку в систему и забыть о ней. Провожала меня Илона. Она заметила то, каким взглядом я рассматриваю ее лицо, уже совсем-совсем пожилое.
- Ох, вы не подумайте, голубчик. Я бы и сама с превеликой радостью, ну вы понимаете… однако кто же их схоронит-то по уму. Сегодня на кладбищах такой бардак творится, что сложно всё правильно сделать. Ах, вот с Лидой разберемся, а там и Марину устроим. А ещё, знаете, я соседке своей помогала, вот у них совсем недавно случай такой был…
- Боже, давайте без подробностей!
Я сам не знал, как это вырвалось у меня, но эта фраза, произнесенная измученным голосом, произвела подобающий эффект на раззадоренную старушку, заставив её, наконец, замолчать.
Я снова спускался в лифте, вместо со мной ехала совсем молодая девушка. Ее волосы были осветлены, похоже, в домашних условиях, потому что оттенок по всей поверхности ее прически изменялся от соломенного до серебристого. На лице у нее был безвкусный лиловый макияж, который подходил скорее для зрелой женщины, а не для девушки такого возраста. Я заметил, как она сжала свою маленькую ладонь, а другой рукой потянулась в сумку, будто у нее что-то там было наготове. Как только двери лифта открылись, она пулей вылетела наружу, оставив меня далеко позади.
Я направился к выходу из дома. Солнце, уже взошедшее, ещё не было видно во дворе, который был заслонён тенью от бетонной груды многоэтажных домов – из-за этого небо казалось зажатым естественной рамой, словно в тюремной камере. Я сел в машину. Надо было возвратиться домой и попробовать поспать, потом можно будет набрать ещё заявок, часов в шесть вечера, и посвятить всю ночь тому, чтобы заводить документы в компьютер.
Квартал висельников
Дома было накурено и не убрано, впрочем, как всегда. Эта картина была для меня так привычна, что если бы я попал в это помещение таким, какое оно было раньше, до моего вселения, то, наверное, и не признал бы его. Я достал из портфеля бумаги и кинул их рядом с компьютером – ещё восемь заявок, и только две из них валидные. За такую конверсию меня никто не похвалит, впрочем, и не поругает тоже. Мне кажется, что руководство уже давно смирилось с моим стилем работы, за восемь-то прошедших лет. Да, часто мне попадаются колеблющиеся, и я, как положено, стараюсь их отговорить. Тем более, что платят мне именно за обработку заявок, а не за конверсию.
Я взял планшет со стола; пришло время посмотреть, что мне там упало на почту. Рекламы и акции, сколько не закатывай их в “спам”, все равно с дюжину таких писем прорвется в пространство твоего личного ящика. А вот и ответы от работодателей, те самые, содержание которых я знаю ещё до того, как открою сами ответы. “Мы с пристальным вниманием изучили ваше резюме и вынуждены отказать вам в такой-то должности. Ваша кандидатура нас заинтересовала и поэтому она останется в нашем архиве до того, как мы найдем что-то подходящее для вас”. Поначалу я пытался исправиться, ходить на тренинги, читать литературу: “Какое резюме сделает вас желанным?”, “Путь воды: как пробраться даже в самые закрытые компании” и прочее. Такая несносная макулатура давала мне надежду на то, что, следуя их тупым инструкциям, я добьюсь большего, нежели чем “ломая дрова” самостоятельно.
Истина была проста - как бы хорош я не был собою, как правильно бы не выстраивал нужные увлечения, и как бы не подписывался под каждой ценностью компании, строчка “опыт работы”, губила все на корню. Ах уж эти “летучие отряды смерти” – так в народе называют тех, кто работает в Департаменте контроля популяции – они мне портили всё!
Я пытался говорить, что это лишь временная работа, но теперь, когда я был задействован в деле уже больше восьми лет, это звучало неправдоподобно. Так глупо: учиться всю жизнь на врача, чтобы потом, проработав буквально пару лет, дождаться того, что смерти вдруг не станет. Не станет смерти вообще, как явления! Боже, это все ещё бредово звучит! Я так и не разобрался, что конкретно случилось тогда – то ли произошла утечка какого-то паразита, то ли он сам мутировал, но в итоге, люди просто перестали умирать. Совсем перестали, даже от жестоких болезней. Они вдруг сделались невероятно живучими, и от нас, врачей, таким людям, понятно, нет больше никакого проку. Я был слишком молод, чтобы больница держалась за меня, как за специалиста, и я самым первым попал под сокращение, без шансов найти хоть какой-то заработок.
Тогда и нашлась эта подработка в департаменте, да уж, понимаю, звучит жутко, но как временный вариант она меня вполне устраивала. Контроль популяции, как ни крути тоже отчасти связан с врачебным делом, пожалуй. Я поступил на работу в самой младшей должности, чтобы просто оплатить нависшие надо мной счета. Думал: пробуду в этом деле недолго. И вот – уже восемь лет – кажется, они пролетели за мгновение, восемь лет писем и отказов, и каждый раз я надеюсь, что это закончится, что настанет день, когда я уберу эту страшную темно-синюю форму в шкаф навсегда. На ней совсем немного золота, только лычки за выслугу лет, а так я особо не отличился ни в чем. Никогда не видел в этом смысла, учитывая специфику того, что мы делаем.
Я взял со стола небольшую круглую рамку, размером чуть меньше ладони. Эвелина. Она совсем по-другому относилась к этому всему, она работала на результат. На фото, которые можно проматывать в рамке, на ее кителе только прибавляются самые разные награды. “Сотрудник месяца, самое большое количество заявок, самое сложное интервью”. Когда она только появилась здесь, она боялась войти в подъезд – хрупкая, маленькая, совсем беззащитная. Мне назначили ее в ученики, потому что, опыта у меня к тому времени уже было хоть отбавляй - пять лет. На моих глазах, она загорелась работой, не спала ночами, собирала заявки и изучала среду вокруг себя, не даром же она – социолог. Для многих она стала образцом для подражания, а для меня… Я так и не знаю, что она значит для меня. Друг? Коллега? Или нечто большее… Я не задавался таким вопросом, пока она была рядом. Казалось, что так будет всегда, что я буду подбирать ее с дежурств, убитую в край, потом везти до дома и приносить ей выпить, когда она все же решится взять выходной. Она делилась со мной историями (этого никто обычно не делает в нашей профессии). Ей было так легче, – а я – ну, а что я? – как-то уже попривык ко всему этому. И, в принципе, даже самые жуткие вещи из ее уст звучали не так уж и ужасно.
Мы расстались на очень дурной ноте. В один день она сообщила мне, что наконец-то собрала столько заявок, сколько было нужно для того, чтобы руководство наградило ее путевкой на Марс. Да-да, лучшая пенсия сейчас – это сбежать с нашей перенаселенной дыры прямо на другую планету. Заслуженная награда для каждого, кто отличился, – путевка в новый мир. Я не знал, что и сказать. Казалось, будто это все, что было у нас, – будто бы это все видел только я, а для нее это являлось чем-то обыденным и незначительным. Мы поругались, я не назвал причин своей обиды, потому что говорить об этом мне представлялось унизительным, и я отделался какими-то абсурдными фразами. Наверное, она решила, что я просто завидую, ведь мои средние показатели были такими, что навсегда приковывали меня к земной тверди. Перед ее отъездом мы встретились, и я чувствовал, что она что-то поняла. Но мы этого друг другу так и не сказали. Она лишь сообщила, что верит в меня, и что она будет ждать меня там.
Все это было так глупо! Неужели она это сделала просто для того, чтобы растолкать меня? Неужели прибегла к такому суровому способу? Я не понимал. Сначала я думал, что не хочу идти у нее на поводу, но, увы, без нее в моей жизни образовалась зияющая дыра, которую невозможно было ничем закрыть. И вот я тоже пошел по пути сбора множества заявок. Их нужно было собирать поздно вечером, когда люди возвращались с работы или же ранним утром, когда они только собирались покидать свои жилища. Мне не хватало наглости заявляться к людям прямо на работу, как это делали некоторые офицеры. Но, несмотря на то, что я считал свою тактику достаточно оптимальной, мне доставались только две отработанные заявки, что, естественно, сказывалось на моей результативности, и, по итогам года, заветного билета мне всё никак не выпадало.
Я подошел к постели, которую обычно держу не застеленной. Нужно прилечь, хотя бы ненадолго, чтобы успеть встать к шести и снова отправиться за заявками, а потом ночью успеть вбить в систему все документы.
Спал я беспокойно, навалившаяся тяжесть дней не отпускала мои мысли. Та история, что случилась сегодня, и множество других, подобных историй. С этим очень непросто жить. Я подошел к аптечке, пытаясь нащупать упаковку таблеток с кофеином. Вдруг, когда я уже держал капсулу в руке, я обнаружил, что она выглядит немного иначе. Я включил свет, резанувший меня по глазам. В руках у меня была другая таблетка, что-то вроде антидепрессанта, который выписывают всем офицерам нашего департамента. Хоть оно и здорово притупляет чувства, это вещество также стирает всякие воспоминания об эмоциях. Казалось бы, закинуться всего пару раз этим чудо-средством, и мир станет проще. Но я не хотел расставаться с ощущением реальности. Я был убеждён: самое страшное, что может со мной случиться – это потеря реальности.
Я достал из папки подшивку дел, которую взял на себя в департаменте. Раньше я бы потратил на них неделю, а то и две, а сегодня планирую закрыть большую часть за один присест. Единственный квартал – кучка огромных бетонных домов нового стиля, откуда всегда приходит очень много заявок. Суицид – самое страшное преступление против общества, в котором нет смерти. Звучит нелогично? Отнюдь. Если молодые люди будут продолжать накладывать на себя руки, то, интересно – за счет чего станет кормиться целая куча стареющих, но при этом неумирающих поколений? С суицидом борются, его запрещено упоминать даже вскользь. А этот квартал, он будто бы кишит им. После четвертой или пятой попытки, опускаются руки даже у придирчивого департамента, и он нехотя выдает разрешение на эвтаназию.
Для офицера такое разрешение – подарок; редко, когда везешь эту страшную бумагу человеку, который ее так ждет.
Сейчас в руках у меня было именно такое разрешение, как раз в том самом квартале, какая-то девчушка. Ей было всего девятнадцать лет, но она уже прошла и соответствующее лечение, и преодолела все возможные барьеры. В итоге врачи поставили ей клиническую депрессию и развели руками – теперь же она в моих руках, точнее не она сама, конечно, а только ее дело. Я уверен, что с этим быстро разберусь.
Я припарковал свою машину возле одного из огромных бетонных зданий. Такие появились в качестве дешевого жилья, которое облюбовали молодые люди. Первый этаж зданий был отдан под шоппинг-моллы. Серая и неприветливая окраска стен контрастировала с яркими цветастыми вывесками супермаркетов и магазинчиков. Ближе к проходу к лифтам, которых в таких огромных домах могло быть и под пять-восемь штук, находились вендинговые аппараты, к ним я и направлялся. Отсутствие кофеина в моем доме означало жесткую необходимость найти что-то ему на замену, ведь работать придется долго, а беспокойный сон едва ли восстанавливал силы. Аппараты стояли там, где им положено, в каждом доме это одинаково. Сбоку от них находились туалеты, дверь в мужской была снесена с петель и оттуда разносились отвратительные зловония. Я обратил внимание на аппарат со средствами контрацепции, который был размещен в этой уборной. Его разбили кувалдой. Как часто такое можно встретить сейчас! Люди, в панике боящиеся того, что на пенсии их ждет нищета, направляют все свои усилия, чтобы существовало хоть какое-то молодое поколение. Странная борьба, скорее напоминающая истерию, которая вряд ли принесёт какие-либо результаты. Я зашел в большую кабину лифта вместе с ещё парой человек. Он оттеснили меня в самый угол своими тележками из супермаркетов, не желая становиться ближе ко мне, такая уж работа у нас.
Рядок одинаковых дверей, узкий коридор, забитый тележками, самокатами и странными, зачем-то выставленными на лестничную клетку баулами. Узкие лампы дневного света отбрасывали холодные лучи на безжизненные меловые стены, изрезанные пошлыми надписями и заклеенные рекламными листами. Да уж, лучший фон для того, чем я занимаюсь. Звонок не работал, поэтому мне пришлось долбиться в закрытую дверь, от чего по этому мерзкому коридору раздавался неприятный гул. Я обратил внимание на увядший букет цветов, что стоял у двери. Кто-то любовно поместил их в бутылку с водой, но это ненадолго продлило их свежий вид. Сейчас это лишь высохшие луковицы на черно-желтых прутиках. Дверь открылась, и предо мной предстала очень худая девушка, одетая в странный наряд. Будто она готовилась к какому-то мероприятию, но успела выбрать лишь часть вещей. Ее большие, стеклянно-серые глаза глядели абсолютно безучастно на мое лицо.
Где подписывать? - спросила она глухим, хриплым голосом, после чего затянулась дымом из кривоватой сигареты, которую держала в руке.
Сейчас, погодите немного, я только достану бумаги, и мы с вами это обсудим, - признаться, я ожидал подобного нетерпения с её стороны – типичная манера поведения для тех, кто, как эта девушка глубоко закопался в своем желании расстаться с жизнью.
Она закатила глаза и, выругавшись про себя шепотом, впустила меня в свою квартиру. Тут было очень грязно. Намного грязнее, чем даже у меня. На ободранном шкафу висела “доска желаний” – такой плакат с вырезками из газет, их ещё часто делают молодые девушки и парни, чтобы визуализировать перед собой свои цели и мечты. В данном же случае поверх наклеенных вырезок из различных журналов, виднелась одна большая черная клякса, нарисованная судя по всему фломастером. Этим же фломастером на стенах были нарисованы разные сценки, смысл которых был крайне вульгарен. Девушка села на стул с треснувшей пластиковой спинкой. Я было хотел снять обувь, но под ногами в куче мусора проглядывали раскрытые шприцы и мне стало боязно проявлять такую инициативу. Я подошел к девушке и разложил бумаги на относительно чистой поверхности столика, возле которого находился ее стул.
- Мне нужна ещё справка согла…
Она резко ткнула мне в лицо набор бумажек. В этой кучке было много лишнего – какие-то анализы крови, медицинские показания, видно было, что она, особо не задумываясь, сгребла все в одну кучу и оставила где-то в одном месте - ожидать назначенного часа.
- Вы не думали о том, что ваше решение все же несколько… неоправданно. Какой смысл был вам лечиться, если все равно каждый раз возвращаетесь в это, - я красноречивым жестом обвел руками ее квартиру, – в таком месте, очевидно, только плохие мысли могут в голову приходить.
- А ты мне другое найдешь разве? - прохрипела она
- Ну, по-моему, можно было бы и с этого начать, убраться тут не помешало бы, а потом вы уже сможете придумать что-то повеселее…”
Она снова выругалась.
- Что здесь думать-то, идиот? Тут все либо шлюхи, либо барыги. Угадаешь, к кому из них я отношусь, ах-ха-ха. Давай сюда свою сраную бумажку, я решила уже все давно, не надо меня отговаривать.
Действительно, пытаться ее сейчас отговорить, только ухудшать ситуацию, но ведь я должен что-то предпринять, нельзя же так...
- Послушай, если ты сейчас же не отдашь мне бумажку, я завизжу и скажу, что ты хотел меня изнасиловать. Тебе оно надо, милый? Тебя просто вставят, а ко мне придет другой придурок, который тут же мне ее даст, лишь бы я только не выделывалась. Кто ты такой вообще? Ты что же возомнил, будто способен повлиять на меня?
Я тяжело вздохнул и протянул ей заявление. Она тут же выхватила его и резким движением поставила подпись, не задумываясь, не давай себе ни секунды на осмысление. Он смотрела на меня с безумной ухмылкой.
- Ну что, когда? Когда меня пришьют уже? - от нетерпения она не могла усидеть на месте.
- В течение суток заявление будет зарегистрировано, и тогда вы можете подойти для процедуры, вы знаете куда?
- Конечно! Конечно!
Она встала со стула и стала кружиться по квартирке в каком-то странном и очень весёлом танце. Я попятился к выходу и вдруг заметил фигуру мужчины, стоящую в дверном проеме – он держал наготове железную дубинку.
- А, снова ты? Опоздал, ахахах! - закричала женщина.
- Нет Юля, нет, так нельзя, ты не можешь, это неправильно! У нас все получится.
Я попытался покинуть место разворачивающейся передо мной тяжелой драмы, но мужчина преградил мне дорогу.
- Бумаги отдай, сволочь, ходят тут, как вороны слетаются. Отдай живо, кому сказал!
Он потянулся к моему портфелю. Я инстинктивно его оттолкнул, тогда тот, попытался ударить меня своей дубинкой, я же крепко ее схватил, не дав ему это сделать. Она затрещала, и я почувствовал неистовую боль в руке - по металлическому обуху дубинки искрами протекал электрический ток. Рука в конвульсии продолжала держаться за нее, из-за чего удар был только сильнее, в глазах у меня потемнело, и я рухнул на пол.
Интерлюдия
Большое поле было запорошено снегом. От смеси белого и черного рябило в глазах, потому взгляд периодически приходилось отрывать в небо, которое обладало ровной серой текстурой. В этом месте не было ни ветра, ни солнца, лишь бесконечное небо, извергающее снег на столь же бесконечное поле. Посреди поля стоял одинокий остов дерева – съежившееся, и кривое оно имело всего лишь три большие ветви. В середине его ствола торчал небольшой сук, на который был повешен венок из пышных красных роз, из венка исходили черные ленты, уплывающие прямо за горизонт, распространяясь на все поле. Рядом с деревом находились две фигуры. Один человек сидел на коленях перед венком. Второй же стоял рядом, опершись на ствол дерева. Слегка полноватый, с хитрым прищуром, он довлел над сгорбившийся фигурой, лицо которой нельзя было разглядеть.
- Так называемая жизнь и правда заканчивается здесь? - произнес человек скорбящий.
- Да прямо в этот момент, сейчас и не минутой ранее, - ответил человек торжествующий.
- Найти в себе силы идти дальше, делить жизнь на два, и снова – на два, и снова… В этом и есть смысл, никто не пройдет свой путь полностью, до самого конца, а, если вдруг и справится, то, наверняка, отрежет часть жизни у другого.
- Но ведь ты ещё живой…
- Живой заново, сквозь смерть идущий...
- То есть ты видишь свою жизнь, только как отрезки жизни своих современников?
- А разве ее можно видеть, как-то по-другому?
- Друг мой, тебе будет сложно вообразить, как важно видеть ее по-другому.
Сумасшедшие галлюцинации донимали его голову, поле, венки, и боль. Все это концентрировалось в темном и теплом центре внутри воспаленной головы. И глаза видели не реальность, а то, что было уже видено однажды.
Почему он стал врачом, ведь никогда это не было его настоящей мечтой? Нет, он четко помнил это. Сколько труда было вложено! Бессонные ночи следовали друг за другом, вся его натура противостояла тому, что голова отказывалась понимать. Но у него была цель, цель однажды победить смерть, однажды сказать, что она не сможет ударить его так больно, как уже ударила однажды.
Он вспоминал отдельные отрывки, которые не складывались в полную картину. Но сейчас боль от удара, внезапно пробежавшая по его телу, заставила его вспомнить что-то давно утраченное.
Эвелина научила его не пить таблетки, она сама их никогда не пила. Они что-то стирали из памяти, что-то значительное, что-то такое, что никак не укладывалось в голове и потому требовало последовательного методического удаления. Из-за этого она плакала у него на коленях после своих самых блистательных смен, там, в раю, она все равно будет помнить о каждой такой смене. И ведь, она действительно вознеслась, а что он? Тут посреди этого поля ему остается только скорбеть. Нет, нет, что-то не так. К ней же можно вернуться, остается возможность, которая сейчас так подло от него убежала.
Но почему венок, почему это жуткое чувство утраты, невосполнимой утраты. Человек торжествующий, проклятый демон, это все он устроил, все его вина. Но он ли человек скорбящий, нет, у него нет чувства скорби. Кто же он такой? Как же так, сколько раз он стоял, опершись о дерево, возвышающееся над чьим-то жутким кошмаром, но ведь он не торжествовал, нет, он был там вместе с ними, и его эмоции были ужасны.
Он стал чувствовать свое тело, он возвращался сюда, в этот мир. Но в голове была лишь одна мысль.
Тот человек не ликовал.
Он ушел, и все стало хуже, нет теперь тот человек это он сам, тот герой брал эту страшную ношу, освобождая от боли и страданий тех, кто его винил во всех своих бедах.
Летучие отряды смерти
В голове стоял страшный гул, я попытался привести себя в чувство. Надо же, удар был такой силы, что смог ввести меня в отключку! На тыльной стороне ладони виднелся ожог. Я осмотрелся в поисках документов, портфель лежал на полу, а папки из него были вытащены. Похититель ушел со всеми заявками, которые мне удалось собрать в департаменте, уже не говоря о том, что он похитил девчонку. Вряд ли я мог долго пролежать тут, нужно скорее нагнать его, пока ещё есть время. Я потянулся к столу, но в ногах все ещё не было силы, поэтому, пытаясь подняться, я обронил его. На меня упал телефон девушки, который тут же высветился детским лицом, украшающим фоновое изображение. К моему удивлению, он не был заблокирован. Что же, кажется, поиски похитителя могут быть куда более простыми, чем я ожидал. Мне пришлось заходить в ее социальные сети и смотреть переписки, их было, надо сказать, слишком много для умирающего человека. Но мой герой не заставил себя долго искать. Писал он много, снабжая свои письма фотографиями подарков, один из которых как раз гнил под дверью. Его настырность и вправду впечатляла, а то, как он в итоге поступил, говорило только о том, что он готов на все, чтобы спасти объект своих воздыханий.
В другой ситуации я бы порадовался, что у девушки есть кто-то, кому на нее не наплевать. Но вот только Ромео не просек одного момента - его возлюбленная раздражалась от каждого его сообщения, зачастую пересылая их своим знакомым для очередной насмешки. Парень придумал себе яко бы существующие между ними чувства, и его поведение можно объяснить банальным помешательством.
Я сел на стул, на котором раньше сидела девушка, та, что стала причиной моих бед, треснувшая спинка больно впилась в тело и сидеть было жутко неудобно. Судя по записям в соцсетях, парень живет неподалеку, в соседнем блоке, но можно ли быть уверенным, что он повел ее именно туда? Наверное, стоит заявить о нападении, но тогда нужно будет созывать целую комиссию, а после этого исчезнет любая надежда заработать достаточное количество заявок и пройти кандидатом в программу подбора для полета на Марс. Вот придурок, погубил и себя и меня. Мне нужно вернуть свои заявки, иначе я банально останусь без работы. Надо пойти к нему в квартиру, найти хоть кого-то и спросить его знакомых и соседей, куда он мог деться. Можно взять пистолет из машины, чтобы обезвредить его, если он опять решит на меня наброситься. С другой стороны, на это уйдет ещё больше времени. Я решил, что пойду прямо к нему, узнаю квартиру у начальника площадки и, если мне повезет, найду его, после чего попрошу отдать мне документы в обмен на то, что я не стану забирать заявление объекта его любви, пусть себе живёт, мне не жалко.
Я отправился в длинное путешествие по запутанным коридорам жилого комплекса, сверяясь с указателями, размещенными на стенах. Однако многие из них были расколоты, из-за чего мне иногда приходилось двигаться наугад. Впрочем, идти было недалеко, и где-то за пятнадцать минут я уже был у предполагаемого дома нападавшего. Дверь была распахнута настежь, и от дверного косяка тянулся кровавый след, который вел на лестничную площадку. Я быстро побежал вниз по лестнице, по следу, как вдруг раздался выстрел. Я выбежал на тот самый пролет, откуда он был слышен. Передо мной стоял офицер, в этот момент отталкивающий от себя бездыханное тело той девчушки. Рядом лежало окровавленное тело парня. Сам офицер тоже был ранен, судя по травме, его ранили о дверной проем. Он тяжело дышал. Вскинув голову, он посмотрел на меня.
- Вы их… убили! – зачем-то констатировал я, хотя он, кажется, и сам имел о том представление.
- Да, я вижу, что убил. Впрочем, что здесь такого? Они сами этого хотели, а теперь на них ведь можно будет быстро сделать подобающие случаю документы, не так ли, майор?
Я опешил: мне представлялось, что ни о каком оформлении не может идти речь, ведь эти двое только что были безжалостно убиты. И я точно знал, что, по крайней мере, один из них не хотел умирать.
- Слушайте, я капитан управления по смертности, из того же департамента, что и вы, – попытался объясниться со мною убийца. – По-моему, мы оба знаем, насколько тяжело заводить дела о таких вот неожиданных смертях, поэтому, если мы сейчас с вами по-быстрому оформим две заявки, то дело не будет стоить и выеденного яйца. Хотя нет… Достаточно будет только одной, так сказать, посмертной заявки… на девицу, как я вижу, заявка уже оформлена, честь по чести, это прекрасно… - я только сейчас заметил в руках мужчины мои документы. Он поднял их и протянул мне:
- Удачный день, поздравляю, вместо одной заявки будет сразу две. Того гляди и на премирование можно рассчитывать, а там и до пенсии рукой подать.
- Что вы несете? – вскричал я. – Какое премирование? Как я могу оформить двух людей, которые умерли не по процедуре?
- О, с этим проблем не возникнет, конечно! - мужчина достал из своей сумки пластиковый пакет с монетами. - Просто положим копейки им на глаза, и никто не будет задавать вопросов, майор. Так все делают, чтобы завести больше заявок. Представьте, сколько волокиты вы создадите для департамента, начальника жилого блока и других людей, если сейчас заявите об убийстве. А так, ребятишки не могли жить друг без друга и ушли в один день. Светлая им память, и никаких историй о нападении на офицеров при исполнении, мне кажется, что в таком случае все остаются в выигрыше!
Он принялся устраивать свои монетки в глазницах погибших, как бы подготавливая их к последнему пути. И он снова взглянул на меня
- Майор Чиков! А, это вы, вот нас с вами и свела судьба! Эвелина мне много о вас рассказывала…
- Вы, стало быть, знаете Эвелину? Откуда?
- Да как же! Она - самая результативная девушка из ваших, такая молодая, а уже получила пенсионную путевку. Как бы она в этом преуспела без меня?
- Погодите, не понял, то есть она…
- Да, заводила таких вот ребят. Знаете, тут, в этом квартале, много кто умирает по собственной глупости. Если завести это все в статистику, то всем будет очень-очень плохо. А так, чистая возможность поднабрать себе заявок, не слишком муторно и очень удобно!
В моей голове не могла уложиться полученная информация. Она, она… Эвелина согласилась на это?! От моего нового знакомого разило чем-то мертвенно мерзким, чем-то настолько отвратительным, что мне приходилось отворачиваться от него, чтобы не задохнуться, а она… она имела с ним дело?
- Сейчас уж никак по-другому на Марс и не отправиться, ставки жутко выросли. Так что, я бы на твоем месте уже заканчивал бы препираться. Чего ты застыл? Скажи, берешь их заявки, или мне кого другого прикажешь подождать?
- Да, я…
- Хочешь доложить об этом начальству? Воображаешь, будто оно этого не знает? Да и вряд ли ты захочешь испортить пенсию себе и ещё куче нормальных людей. Эвелина считала тебя хорошим человеком...
От злобы я сжал зубы, но от злобы ли? Куда сильнее я ощущал собственное бессилие. Я взял у него бумаги.
- Ищите другого идиота… - я всучил ему подписанное заявление девушки, что-то внутри меня не позволяло принять его.
Я направился к выходу, нужно было обработать хотя бы ещё несколько заявок, но, если честно, думать о них я совсем не мог. Двери с лестничной площадки были намертво закрыты, и так на нескольких этажах, по которым можно было выйти из блока. Я постучался в одну из них. Старческий голос из-за двери ответил на мой стук:
- Стреляют в коридорах, вот двери и закрыты, обожди, милок, пару часиков, тогда сами и откроются.
Это был полный провал, быть запертым в бетонных коридорах неприветливого квартала, причем, возможно даже и на всю ночь. От нечего делать я спустился в самый низ лестницы. Здесь не было боковых дверей, зато была одна, отличающаяся от остальных, стальная, выкрашенная в грязно-коричневый цвет металлическая дверь, которая к тому же оказалась приоткрытой. Попаду в подвал, подумал я, выберусь как-нибудь. Но это был не совсем подвал, потому что из-за двери раздавались звуки электронной музыки, а в проеме активно мигал свет. Я зашел в нее, и передо мной открылся огромный коридор с высоким потолком, скорее походивший на ангарное помещение. Здесь царил хаос, в помещениях, отходящих от коридора на разбросанных прямо по бетонному полу матрасах лежали сомнительно выглядевшие молодые люди. Кто-то был пьян, а кто-то находился под кайфом. Из некоторых комнат бил туман от огромных раскуриваемых одновременно несколькими людьми кальянов. Лазерные лучи проникали прямо в этот туман, из-за чего картина приобретала сюрреалистический вид. Наконец я нашел источник музыки - он исходил от огромного пульта, увешанного проводами, к одному из которых был подключена лампа, засунутая в рот странно одетого парня. Его руки были обтянуты женскими сетчатыми колготками, а глаза подведены лиловыми тенями. Каждый раз, когда он издавал звуки, мыча, то ли от боли, то ли от кайфа, лампа загоралась, и в ритм музыки вплетались новые звучания, от которых сотрясались стены. Я прижал портфель к груди и начал продвигаться сквозь эти коридоры. Здесь висели не рекламные листы, а картины и инсталляции, созданные из самых разных материалов. Из кусочков пластиковых стаканов была собрана фигура человека, которую, словно бы, поглощали сами стены. Из гирлянд была сотворена огромная пентаграмма, в самом центре её гвоздем был прибит огурец. Немного покружив по этим коридорам, я, наконец, вышел к огромной площадке, которая была оборудована под танцпол. На нем в трансе кружились люди, а по бокам я заметил ещё как минимум человек пять с такими же лампочками во рту. С потолка свисали трупы – я ужаснулся, но, впрочем, при более пристальном рассмотрении оказалось, что это всего лишь куклы. Мало того, эти куклы по своей сути должны были изображать разных великих деятелей прошлого. Это я понял по одеждам, в которые они были облачены. Ленин висел рядом с Наполеоном, кто-то из французских Людовиков помещался рядом с Уолтом Диснеем, из чрева последнего вырывался ушастый Микки-Маус. Я обратил внимание на танцующих. В целом - такая же молодежь, что уже встречалась мне в коридорах; особое мое внимание привлек мужчина в потертом вельветовом пиджаке, такие любили носить государственные служащие невысокого ранга. Мужчина этот трясся в бешеной пляске и явно был не в себе. Словно волчок, запущенный чьей-то гигантской рукой, он отталкивался от трех дам, выглядящих чрезвычайно вульгарно, и снова к ним возвращался. Каждый раз, когда он соприкасался с любой из них, раздавался оглушительный хохот, заражавший всю аудиторию. Вдруг меня взяла под руку какая-то женщина, и потащила за собой. У нее была причудливая прическа: волосы складывались в два больших несимметричных рога, которые закручивались ближе к ее шее. Она было одета в ярко-красное платье, из-под него виднелись максимально нелепые маленькие джинсовые шорты. Довершали вид странные бусы с золотыми шарами, обматывающие все ее туловище, а плотные черные колготки, закрывали обнаженные части ног. Она повела меня в комнату, прислонила к стене и начала откровенно со мной заигрывать. Я оттолкнул ее, и громко, прямо в ухо ей проорал: Где здесь выход?
Она тотчас сжалась в комочек и начала присаживаться на пол, обхватывая себя руками так, будто бы я собирался ударить ее. Я повторил свой вопрос, и она, резко выставив в сторону палец, указала мне на другой выход из комнаты. Я посмотрел на нее ещё раз, ее лица уже не было видно за густыми кудрявыми черными волосами, которые она зачем-то свесила наперёд. Она всхлипывала, бормотала что-то вроде: “не убивайте” и покачивалась из стороны в сторону. Бредовое зрелище, я решил, что вряд ли смогу чем-то ей помочь и двинулся по направлению к указанному выходу.
Коридоры становились уже, а освещение темнее, сначала была слышна эта странная музыка, потом непристойные стоны, но сейчас основной контраст тишине составлял лишь статический шум электрических ламп. У меня тряслись поджилки, и я чувствовал себя очень неуверенно, мне казалось, что я заблудился в этих коридорах. Вдруг со стороны входа и выхода в коридор влетели двое крупных мужчин с дубинами в руках; дубинки были по типу той, от которой я уже недавно пострадал. Один из них сотрясал воздух электрическим импульсом.
- С нами пойдешь! - отчеканил он.
У меня как-то не возникло особого желания с ними поспорить, прежний опыт столкновения с электрошокером был всё ещё памятен мне. Я позволил им взять меня под руки, и они потащили меня в ту сторону, где не было света. Забавное приключение вышло, подумал я. Действительно странный день. Из-за зверской усталости я не совсем адекватно воспринимал ситуацию, мне было как-то наплевать на собственную жизнь. Меня завели в комнатушку с кушеткой, ширмами и зеркалами. Не знаю, что это было, возможно, гримерка какого-то очень бедного артиста. Я не стал заострять на том внимание. В комнату зашла пожилая женщина, курящая сигарету в мундштуке: на ее тело, довольно обрюзгшее, был наброшен тоненький халатик, не скрывающий очертаний фигуры. Это выглядело не очень эстетично. Мужчины, которые остановили меня, ввели в комнату девушку, у которой вся левая сторона лица была изуродована огромным синяком.
- Посмотри, это был он? - проскрежетала женщина в халате.
Повисла минутная пауза, затем девушка прошептала, тихо всхлипнув: “Нет, не он”.
- Может, мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? - я не мог долго выдерживать подобную мистерию.
- Ничего особенного. Мы ищем убийцу, мы знаем его лицо и то, что он был в форме, почти такой же как у тебя, - с разочарованием произнесла старушка. Очевидно, она была немало расстроена ответом девушки.
Я осмотрел синяк, который навис над бровью у свидетельницы. С таким синяком, она вряд ли могла что-то хорошо разглядеть.
- У вас есть нож?
Старуха посмотрела на меня с удивлением и велела одному из своих мордоворотов дать мне нож.
- И зажигалку, пожалуйста, - ее мне дала уже сама курильщица.
Я нагрел нож, подошел к девушке и, успокаивая ее словами, крепко зафиксировал ладонью лицо. Охранники мне не мешали, но наблюдали за мной очень пристально. Я аккуратно надрезал опухоль и дал крови вытечь из разреза. После той аномалии, что случилась со всеми нашими организмами, превратив их в бессмертные, заживляемость тканей стала очень быстрой, из-за чего в уже заросшую было полость натекло много крови, и она мешала бедняге восстановиться. Девушка сначала немного прокричала от боли, но потом, видимо, почувствовав облегчение, тихо поблагодарила меня. Старушка подала мне полотенце, чтобы я смог вытереть руки от крови. Я заметил, что она приказала охранникам оставить меня в покое.
- Вы врач? Так уверенно работали с инструментами!
Я кивнул головой:
- Был им когда-то, ещё до того, как это все началось…
- И как же вы дошли до такой работы? - она провела рукой, указывая на мою форму – Теперь уж не спасаете жизни, а очень даже наоборот.
- У меня не было особого выбора! – сказал я, возможно, немного более резко, чем хотел, потому что она разозлила меня.
Вместо ответа, она развернула ширму, на которой оказались пристёгнуты булавками изображения девушек и парней.
- Он их всех убил. Уже больше пятидесяти. И ни о ком, ни о ком не рассказали из-за таких вот, как вы. Вороны слетаются на трупы. Конечно, вам легко оформить самоубийцу уже тогда, когда человек мертв.
Я застыл в оцепенении, в голове пронеслись слова капитана, которые я слышал сегодня. Именно эта логика. Именно это начинание.
- Стремитесь убежать от самих себя, да? И даже готовы на такое. Пойдем-ка я кое-что тебе покажу.
Какие яблоки растут на Марсе?
Она медленно побрела по коридорам, которые образовывали собой улочки и целые сети. Судя по обстановке, это место было чем-то вроде борделя, но, по правде говоря, он показался мне несколько нелогичным – учитывая то, как сложно сюда попасть, я не представлял, что он может успешно функционировать. Тем временем женщина привела меня в помещение, заставленное медными бочками и странной аппаратурой, похожей на ту, что обычно ассоциируется с пивоварней.
- Чего тебе Тамара? - из глубины помещения на кресле с колесиками выехал мужчина лет пятидесяти, с длинной косичкой, спускающейся сбоку до подбородка.
- Расскажи гостю о яблоках, – попросила она.
- Ты чего? Он же легавый!
- Это сейчас не имеет значения, так что просто расскажи.
Жестом Тамара пригласила меня подойти ближе к мужчине, а тот подъехал на своей коляске к рабочему столу.
- Вы, наверное, знаете, что обратной посылкой с Марса, все присылают родственникам яблоки, которые выращивают только там. Говорят, что однажды их вкусив, очень хочется жить в том месте, где растет такое чудо. Безотказный механизм. И дело не во вкусе, дело в самих яблоках. Когда у нас появились проблемы с веществами – все-таки много таких тут не вырастить, а запрос огромный – то мы их, конечно, распробовали, и народу так зашел сидр из этих марсианских яблок, что я заподозрил неладное. И, вправду, там такая мощная фигня намешана, что неудивительно, что теперь целые семьи сидят на этих “гостинцах”.
- Не понял, то есть они добавляют в яблоки наркотики… Но зачем?
- Я, честно сказать, не знаю, наверное, чтобы рай особенно райским показался… и подначивал человека трудиться в поте лица, чтобы поскорее попасть в такие сады, где эти яблочки произрастают.
- Видишь, вот какова она, цена вашей выработки. Так что не пытайся сделать вид, что ты лучше нас, - подытожила Тамара.
В моей голове пронеслась одна только мысль:
- Эвелина!
Женщина тем временем продолжала меня смущать, рассказывая о том, как офицеры, накачанные этими чудесными яблочками, теряют всякое сочувствие к своим жертвам – они больше не воспринимают происходящее как какой-то кошмар.
“Тамара, да прекрати ты уже! Эй, друг, ты в порядке?” - мужчина заметил, что я переменился в лице.
Я оперся о стол, дышать было трудно и не получалось вымолвить ни слова. В голове крутился вихрь мыслей, каждая из которых была ужасней другой. Однако я, собравшись с силами, постарался привести себя в порядок – нужно было что-то делать.
- Мне понадобится список имен всех этих жертв и их фото. И я должен свалить отсюда, прямо сейчас, и тогда я со всем разберусь.
Тамара, видимо, не ожидала от меня такой реакции. И теперь в её глазах появился блеск. Кажется, она поняла, что именно я задумал. Меня отправили вверх на старом служебном лифте, а в моей папке лежали личные дела всех жертв. Сейчас возле шопинг-молла уже было пусто, освещение казалось минимальным, а многие вывески потухли. Остались лишь те магазины, которые работают круглосуточно, на часах было девять вечера. Самое то время, чтобы ехать на работу, но я никак не мог ждать утра.
Здание департамента возвышалось над дорожными эстакадами. Огромная бетонная усеченная пирамида, чья парковка освещается прожекторами, закрепленными на самом здании. Само учреждение уже закрыто, и в череде оконных прорезей царит темнота, однако в некоторых окнах все ещё тлеют огоньки - поздние офицеры заводят заявки, собранные ими вечером. А кто-то сидит на приеме заявлений ночью. Я опустошил бардачок автомобиля и взял с собой пистолет, на этот раз нельзя было оставаться уязвимым для нападения. Я зашел в здание и направился к рабочим терминалам. Мне нужно было войти в систему под логином Эвелины и посмотреть, какие заявки она создавала в последнее время перед своим отъездом. Я гнал от себя темные мысли, однако они всё равно возвращались и со стремительной скоростью пожирали остатки надежды, тлеющей в моей душе. Трясущимися руками я начал сверять буквы на экране монитора с именами, теми, что дала мне Тамара.
Андрей Сидельников, 22 года
Дарина Кружкова, 19 лет
Матвей Кутузов, 56 лет...
Имена в списках стояли ровно в той очередности, что были записаны и у меня. Временами их перебивало одной или двумя фамилиями, которые не дублировались, но затем список неизбежно продолжался, совпадая с оригиналом точь-в-точь.
- Нет-нет-нет! - я чувствовал, что схожу с ума от нахлынувшего на меня ужаса.
В примечаниях к заявкам значилось одно странное слово “Копейкин”, оно повторялось в любом случае, если имя было в моем списке. Я зашел в почтовый ящик Эвелины, которая никогда не держала свои пароли в секрете от меня.
- Боже мой, во что же ты вляпалась, дурочка...
Одно из писем лаконично называлось “Яблоки”. Пришло оно от некоего человека, называемого в ответном Эвелинином письме капитаном. Марсианские яблоки, вкус свободы, вкус осознания того, что весь этот ужас когда-нибудь может прекратиться. Бедная Лина, как она могла так со мной поступить? Почему, она ничего мне не сказала? В тот день, когда мы поругались… Ей было по-настоящему больно, не потому что я сглупил, нет, она чувствовала свою вину, на которую я ещё ей и указал – практически «в лоб». Почему я не понял этого раньше? Почему я не остановил ее?
Сзади меня окликнул мой начальник:
- Эй, Чиков! Ничего себе, как ты поздно! Так хочешь поскорее попасть к своей Эвелине, что не можешь позволить себе ни минуты отдыха? Ну чего ты? Всем известно твоё заветное желание, надо лишь немного поднажать, и, я уверен, ты справишься, но и отдыхать все же не забывай. Она пришлет тебе чудесных яблок, как только туда прилетит.
- Кто такой Копейкин? - спросил я абсолютно машинально, даже не рассчитывая на честный ответ
- Ах, ты уже и до него добрался! Быстро же ты! Да ничего особенного, поверь, просто заявки с такой подписью берут частные гробовщики. Обычно родственники просят прописать это отдельно, если ты понимаешь, о чем я.
- Кто, черт его побери, этот капитан?
- Капитан… так ты с ним уже познакомился… а почему ты такой злой?
- Как его зовут?
- Эй, ты чего развопился, переработал чай? Успокойся, и не задавай тупых вопросов. Я не обязан перед тобой отчитываться.
Я достал пистолет и направил его на своего собеседника:
- По-хорошему ответьте, товарищ полковник!
Он заметно перетрусил и от неожиданности даже потерял дар речи. Под нацеленным на него дулом я подвел его к терминалу. И ткнул пальцем в экран:
- Найди мне капитана, сейчас же!
- Хорошо-хорошо, я кажется знаю, кого ты имеешь ввиду, слушай, оно тебе точно не нужно…
- Я сказал: ищи!
Полковник начал стучать пальцами по клавиатуре, открывая разделы прикрепленных сотрудников департамента. Вот список управления по смертности населения, а вот и знакомое лицо. Капитан Прохор Андрианов, на службе уже семь лет. До этого занимался ритуальным бизнесом, после инцидента быстро разорился и был вынужден начинать службу с самого младшего чина. Сейчас находится на дежурстве в “Черной Фабрике”.
- Выпиши мне пропуск, немедленно!
Полковник обернулся и отстранился от меня:
- Ты больной, да? Что, думаешь прижать его прямо там? Ну, допустим, у тебя это получится, какой в этом смысл?
- Что?
- Ты думаешь, о его маленьком увлечении не знали наверху? Многие догадывались, конечно, но молчали. Это ведь так выгодно. Кто-то обязательно должен был стать таким, как он. В конце концов, мы просто задохнемся от огромного числа живущих, если ничего этому не противопоставим. Или ты думаешь, что пара тысяч эвтаназий в месяц сможет заменить прошлые цифры ежемесячной убыли населения? Нет! Тогда умирали сотнями тысяч!
- То есть, это…
- Да, согласен, это все отвратительно. И Эвелина, ей не надо было с этим связываться, я пытался ее предупредить, но, право, безрезультатно. Она очень хотела на Марс. Право слово, что они в нём нашли? Разве ж после всего увиденного здесь, они смогут хоть где-то зажить обычной жизнью?
Полковник опустился в кресло, по его лицу было видно, как он устал, и слезящиеся глаза его тоже говорили сами за себя.
- Поверь, можешь меня пристрелить, я тебе за это только спасибо скажу. Ты ведь даже не видел чисел. Ты даже не знаешь, что они могут ещё этакое придумать…
- Яблоки, все дело в яблоках, - я сел рядом с полковником и постарался успокоиться. - Он дал ей яблоки, и она была готова делать все ради них.
- Ради яблок? Ну да, я слышал, что они хороши, но не настолько же…
- Это наркотик, он его дает таким карьеристам как она, чтобы продолжали то, чем он занимается. А потом они, единственные его свидетели внезапно улетают на Марс, и все заканчивается там, на вожделенной красной планете.
Полковник выругался.
- Я убью его! - тихо произнес я.
- И смысл? – переспросил он. – Или ты думаешь, они не найдут ему замену?
- Нет, не за обман я хочу его прикончить и не за систему. За Лину. Я убью его за то, что он сделал с ней. Ты поможешь?
- Эх, нет, конечно, но и не буду мешать, – полковник содрал со своего ремня металлический жетон – вот он, мой пропуск, это чтобы ты не думал, будто я потом использую это против тебя...
Я вышел из здания и отправился на “Черную Фабрику” - так называли кремационный комплекс, оставшийся единственным в области. В него вёз фуникулер, который можно было активировать только по жетону, тому, что дал мне полковник. Все места, как-то связанные с захоронениями и смертью, стали жестко табуированы в городе. Это случилось тогда, как только началась история с внезапным бессмертием. Власти опасались эпидемии, которая бы внезапно унесла много жизней, потому и закрыли все ритуальные объекты. Ирония крылась в том, насколько они оказались неправы!
Фуникулер медленно проезжал сквозь ограды и хозяйственные постройки, а затем остановился у стены колумбария, необычайно расширившегося за последние месяцы, вопреки всем моим ожиданиям. Я вышел из вагончика и стал изучать новые ящики, на крышках которых были выгравированы имена. К каждому имени приписывались какие-то достижения умершего. Там было много офицеров из нашего департамента. Неужели их так много погибает при исполнении? А я и не знал.
Вдруг мой взгляд остановился на совсем свежей табличке:
- “Эвелина Спейс, тридцать вторая миссия - за отличия в общественной службе”
И тут меня осенило. Все эти люди были теми, кто недавно вышел на пенсию – не по выслуге лет, а за особо почетные достижения. И эти обозначения! Все это были миссии, которые отправились будто бы на Марс. Теперь понятно, почему колумбарий до сих пор закрыт.
- То есть ты до последнего верил, что они посылают людей на Марс?
Меня держал на мушке капитан, его голова была перебинтована в том месте, где он был сегодня ранен. С неба начал моросить мелкий дождь. Я оперся о стену колумбария и заскользил спиной вниз на пол. Мне не хотелось ни о чем думать, даже о том, что я, возможно, умру в ближайший момент.
- Ах, как удобно поверить в то, что существует во Вселенной некая другая планета, где вся ответственность за наши поступки будет с нас безоговорочно снята!
- А ты думаешь, что от ответственности можно избавиться как-то по-другому? – процедил я сквозь зубы, с ненавистью глядя на него. – Тогда подскажи мне, как?
- Что я? Я ведь не убегаю от реальности, друг мой. Ты бы видел их в те дни, когда стало понятно насчет смерти. А ведь ты мне можешь посочувствовать. Все, к чему я стремился, все, что построил за свою жизнь, все исчезло. Мне сорок три, и у меня за душой нет ни гроша, только потому что смерть решила подшутить над этим миром. Они назначили мне самую низкую должность, сгрузили меня в лачугу для нищих в квартале висельников – жена и сын ушли, оставив меня ни с чем. И вот кто теперь я? Капитан… Но я оказался им нужен снова. Хоронить людей в утопии бессмертия оказалось ещё сложнее, чем в мире, где все умирали беспрестанно. Каждая смерть теперь создает слишком много проблем.
- И ты предложил им свои услуги?
- Они меня сами нашли, совсем выпотрошенным, за пределами цивилизации. На том дне, где обитают шлюхи и наркоманы. Господи, как же я успел возненавидеть своё новое окружение! И вот, когда эти люди пришли ко мне, мы договорились, что я помогу очистить общество от тех, кто в недавнем прошлом и сам бы умер в максимально сжатые сроки… Скажи, Павел, зачем им продолжать влачить своё жалкое существование?
- Откуда тебе известно мое имя? И почему Эвелина? Зачем ты тронул её, сволочь?
- Тут все просто, она явно ожидала от жизни чего-то большего. Всегда хотела значительного. Уж не думаешь ли ты, что твой манимирок, состоящий из тихого страдания и совместных посиделок по жалким клоповникам – это, действительно то, о чём она мечтала?
- А смерть, разве он заслужила смерть?
- В мире бессмертных, смерть – это царский подарок, лучшее что я мог ей предложить. Тихая, спокойная и внезапная – с тем самым привкусом неожиданности, которой свойственен только натуральной смерти; она не узнала страданий. Ты мне должен быть благодарен за то, что я сделал с ней; у такого, как ты на это ни за что не хватило бы духа. А вот за собственную смерть ты и поблагодарить меня не успеешь, я так думаю….
Раздались выстрелы, и я почувствовал на мгновение дикую боль, после чего все пропало. Точно так, как уже было сегодня в квартире той несчастной девушки.
И снова - белое запорошенное поле. В центре поля стоит черная фигура. Стоит и молча смотрит куда-то за горизонт. С ней рядом привычная уже двоица – человек скорбящий и человек ликующий, с двух сторон, опираясь на плечи женской фигуры, они продолжают свой странный разговор.
- Живой заново, сквозь смерть идущий.
- Чтобы прожить жизнь и встретиться на той стороне, целостными, снова.
Я почувствовал, как ко мне возвращается сознание. Неужели, я настолько живучий, что меня не взяли и пули, пущенные в упор. Хотя после инцидента, случалось, люди умудрялись отращивать себе даже утраченные конечности, чего уж там, казалось бы – залечить пулевое отверстие! Просчитался, выходит, капитан. Хотя какая мне от этого польза – жив я или мертв, все равно закопает меня прямо тут, на кладбище, живьем сбрендивший капитан.
Капитан кряхтел, выкапывая могилу, я видел его со спины. Он очень тяжело дышал и с большим трудом перекидывал комья влажной земли. Я заметил, как надо мной склонился ещё один человек. Тот самый, человек ликующий, которого я уже видел на поле в своём дурацком видении. “Думаю, что сейчас мне лучше уйти”, - сказал он мягким, теплым, обволакивающим голосом и зашагал прочь от моего тела.
Внезапно Капитан, схватившись обеими руками за сердце, резко присел на край свежевскопанной ямы. Он смотрел прямо на меня, и в его глазах читался неподдельный ужас. “Вот те на, перетрудился!” - попытался сыронизировать он, все сильнее наклоняясь над ямой. Его лицо исказила гримаса боли, он тяжело задышал, хватая воздух открытым перекошенным ртом. Он посидел так ещё немного, а потом с гулким грохотом упал в собственноручно выкопанную им яму.
Я закрыл глаза.
Он вернулся.